Ален Роб-Грийе – Романески (страница 126)

И вновь в который раз я продвигаюсь вперед по зданию, которое было возведено в другую эпоху, но окружающая обстановка теперь изменилась, весь декор, созданный в незапамятные времена, словно бросив вызов векам и не поддавшись воздействию времени, каким-то чудом пронесся через столетия и внезапно появился здесь как нечто вневременное, созданное, быть может, всего лишь лет сто назад, а на самом деле насчитывающее две тысячи или даже десять тысяч лет, ибо возводивший его Величайший Архитектор, мечтатель и фантазер, мечтал записать в этом месте все воспоминания мира, прошедшие, будущие, воображаемые, мечтал сохранить здесь всю память человечества. Медленно, колеблясь и сомневаясь (с безотчетным или неосознанным страхом?), но и с надеждой, я иду вперед по этим пустынным коридорам, опять иду…

Прежде всего во всем этом сооружении поражает, несмотря на прекрасное соблюдение пропорций и создающего особый ритм регулярного чередования определенных мотивов в декоре, будь то на массивных плитах фасада, в величественных и пышных залах для торжественных приемов, на широких монументальных лестницах, в длиннейших и огромнейших коридорах, словно созданных воображением де Сада и вполне достойных „Золотого Треугольника“, коридорах, куда с обеих сторон выходят обрамленные фронтонами на массивных квадратных колоннах величественные двери, похожие на центральные врата храмов или на входные двери зданий суда, так вот, повторяю, прежде всего в этом сооружении поражают его гигантские, чрезмерные размеры, его столь высокие потолки, что украшающие их росписи, кстати, очень изысканные, едва различимы, потому что располагаются почти вне досягаемости для человеческого глаза; поражают воображение и перспективы уходящих в неведомую даль коридоров и галерей, теряющихся в коричневато-сиреневом мраке, что заволакивает плохо освещенный лабиринт прихожих, огромных залов, тайных проходов и переходов.

Мне лезут в голову разные мысли о том, что я оказался в здании, возведенном в эпоху глубокой древности, во времена расцвета ассиро-вавилонской культуры, когда дворцы создавались словно бы для гигантов или строились гигантами для богов. Но мой слух поражает и еще одно обстоятельство: тишина, поразительная, какая-то сверхъестественная тишина. Несмотря на безупречное состояние всего здания, вплоть до самых мельчайших деталей (ни единой щербинки на выступах, гранях и кромках мраморных плит и колонн, ни единой трещинки на мозаиках из оникса и на эмалях, ни единого следа растрескивания и шелушения на красках сохранившихся в первозданном виде, словно только что написанных фресок), здесь царит мертвая тишина, тишина развалин, и так и ждешь, что в любую минуту после очередного поворота, за скульптурой кариатиды, имеющей признаки обоих полов, или за сидящим с разверстой пастью легендарным львом может внезапно возникнуть окаменевший на мгновение и навечно призрак какой-нибудь ниневийской Градивы, упрямо бродившей по этому лабиринту.

И вот она здесь. Я совсем один. А она здесь, передо мной. Смотрит своими бесцветными глазами и каким-то незавершенным, неопределенным жестом правой руки, словно повисшей в воздухе, будто бы указывает направление, в котором мне следовать.

Пальцы ее столь тонки, что кажутся почти прозрачными. Это легкое движение руки, грациозное и вместе с тем какое-то скованное, смущает и тревожит, тем более что в тот момент, когда она возникла передо мной, я рассматривал в вышине, чуть подальше, немного позади того места, где она сейчас стоит, настенную живопись таких огромных размеров, что взгляд терялся в лазурных высях, где жар-птицы играют с львицами, так вот, я повторяю, тогда я рассматривал эту картину и на заднем плане заметил молодую женщину, закутанную в полупрозрачную вуаль, делающую точно такое же движение рукой, грациозное и одновременно странно-скованное. Женщина изображена неведомым художником в профиль; кажется, она подняла руку то ли для того, чтобы управлять забавами и прыжками своих домашних любимцев, то ли для того, чтобы защититься от слишком близкого к ее лицу биения крыльев, то ли для того, чтобы позвать кого-то, кто остается невидимым, кто находится как бы по другую сторону обрамления фрески.

В самом низу картины — картины вне всякого сомнения аллегорической (но вот только каков смысл этой аллегории?) — видны всего лишь две заглавные буквы: О.М., по всей вероятности, инициалы художника (однако мне самому доставляет большое удовольствие прочитать их, чисто фонетически, по-французски как „Jʼaime“ — „люблю“, словно таково название произведения), а еще ниже стоит дата, как мне представляется, дата окончания работы над фреской: 18.8.1922 — и это день моего появления на свет. Внезапно заслонив своего нарисованного двойника и совершенно непредвиденное, невероятное в этих местах напоминание о моем дне рождения (оно заставляет меня неожиданно подумать о том, что мне сейчас, сегодня, уже стукнуло семьдесят лет), именно в этом месте только что материализовалась — во всяком случае появилась у меня перед глазами — сильфида, закутанная в легкие одежды из белого прозрачного тюля.

— Кто ты? — спрашивает она. — Я ждала тебя. Ты пришел довольно поздно.

Не особенно концентрируя внимание на явной внутренней противоречивости подобной приветственной речи, я пытаюсь ответить как можно более просто, так сказать, оставив за скобками реакцию, которую способна вызвать столь неожиданная, невероятная, даже повергающая в ошеломление встреча.

— Я кинорежиссер и романист. Меня зовут Жан Робен. Я ищу естественные декорации для задуманного, еще не снятого фильма. Ищу так называемую натуру.

— Нет. Ты ошибаешься. Или ты лжешь. И в любом случае здесь, в этом месте, в этих декорациях нет ничего естественного. Ты ищешь здесь не натуру, а бессмертие, вечную молодость. Но ты жаждешь не бессмертия души, а вечного блаженного существования, коего достойны лишь праведники. И твое истинное имя не может быть никаким иным, кроме имени Фауст!

Почему бы и нет? Смысл этих слов неясен и туманен, но меня повергают в смущение не столько сами странные речи, сколько голос, которым они произнесены, ведь это бесцветный, безжизненный, тусклый голос мертвой тишины, лишенный оттенков и переливов, голос, исходящий из тишины и молчания только для того, чтобы туда же и вернуться, не так ли?

— А ты сама, случаем, уж не Елена ли Прекрасная? — спрашиваю я, тоже прибегнув к гётевской аллюзии, чтобы скрыть свое замешательство и смущение.

Девушка-видение укоризненно смотрит на меня, словно огорченная выказанным мной легкомыслием в обстоятельствах, кажущихся ей весьма серьезными. Наконец она произносит:

— Меня зовут Игеа. Эти священные места, куда ты явился тайком, как вор, — мои владения. Мой отец, сын бога оракулов, возвел этот дворец для меня одной, именно здесь, в этом месте, чье положение на поверхности земного шара он точно рассчитал, так как, по его расчетам, именно здесь находится священная расселина, откуда должен был забить источник вечной молодости. И такой источник существует, он бьет за одной из этих дверей, которую ты по свойственному тебе легкомыслию принял за грозные, устрашающие врата храма^П5. Но берегись! Здесь сотни, а может быть, даже тысячи дверей, совершенно одинаковых, за исключением некоторых незначительных деталей узоров, деталей, которые ты сейчас не способен узреть и значения которых ты не способен постичь. Только одна дверь скрывает за собой источник. Тебе дано право открыть три двери, не больше! Так что хорошенько подумай, прежде чем открыть одну из них, о ты, буйная головушка! Будь осторожен, обуреваемый страстями, пылкий, склонный к стремительным действиям человек, с годами не обретший разума!

— А разве ты находишься здесь, рядом со мной, не для того, чтобы направить меня на путь истинный?

— Нет, вовсе нет! Напротив, я здесь для того, чтобы сбить тебя с пути, заставить блуждать во тьме! Я обладаю чудесным даром сохранять вечную молодость и красоту, как ты видишь, — и чему ты страстно завидуешь, — и я наслаждаюсь неизменностью моего внешнего облика вот уже около двух с половиной тысяч лет. Сам понимаешь, подобной привилегией не делятся с первым встречным.

— Если это так, — говорю я с наигранной беспечностью, — то я сейчас тоже попытаю счастья, положась на случай и надеясь на удачу. В конце-то концов, я ведь ничего не теряю!

— Ты мог бы с таким же основанием сказать, что будешь действовать на свой страх и риск, на погибель!.. Ибо ты опять-таки ошибаешься, ты обманываешься, потому что ты хочешь обмануть сам себя. В глубине души ты знаешь, чем рискуешь, но сам себе в том не признаешься. Ведь если третья открытая тобой дверь окажется не той, что открывает доступ к божественному источнику, то она окажется для тебя входом в небытие, в ничто, в окончательное забвение, и ты перестанешь существовать. Таким образом ты безрассудно поставишь на карту — и в три счета проиграешь — все те годы, что тебе еще остается прожить.

— А сколько мне еще осталось?

— Никто не может знать этого заранее, доктор Фауст, называющий себя Жаном Робеном, сыном кавалериста Анри Робена, погибшего в расцвете лет на войне одним ноябрьским утром вместо другого человека!