Ален Роб-Грийе – Романески (страница 123)
Там, за спиной Мари-Анж, в больших окнах кафе „Кристиан-Карл“, в которых постоянно мелькают темные и мутные пятна отражений проезжающих по улице автомобилей, прохожих, фланирующих по тротуару под выстроившимися в ряд еще пока что невысокими финиковыми пальмами, чьи длинные ниспадающие листья порой яростно треплет внезапно налетающий со стороны моря ветер, в то время как девушка-подросток в крохотном и тесноватом купальнике смеется от удовольствия под этими грубоватыми ласками шквала, а отдельные пряди ее медно-золотистой гривы волос так и разлетаются огненными язычками в разные стороны вокруг ее личика, так что правая ее ручка, в которой между тремя ее пальчиками зажато с виду почти искусственное яблоко, едва-едва надкушенное, но уже носящее глубокий и четкий след зубов, пытается совладать с непокорной прядью, ослепившей ее обладательницу, так вот, повторяю, среди всех этих отблесков и виртуальных отражений за большими оконными стеклами, если внимательно присмотреться, можно различить огромные кресла, обитые коричневато-рыжей кожей; только в одном из них восседает некий господин преклонного возраста с густыми седыми, почти белыми волосами; взгляд его направлен в сторону улицы, на юную девушку, изящно танцующую в вихрях ветра, на словно пылающие огнем пальмы, на роскошные лимузины, что непрерывной чередой тянутся за рядом пальмовых стволов; человек этот может быть, если на то пошло, хоть Ван де Реевесом, хоть третьим Анри Робеном, хоть вообще кем угодно.
Но вскоре новый образ Мари-Анж сменяет первый, быть может, потому что ветер стих или потому, что ураган еще не разбушевался в полную силу. Итак, уже с другой стороны зданий, где располагаются кафе, на террасе соседнего заведения, я вновь занимаю свое привычное место, свой наблюдательный пост, а передо мной стоит на столике крохотная чашечка черного кофе. На сыпучих песках пляжа, справа, этим утром установил свой натюрморт какой-то художник. Он пристально и задумчиво смотрит на играющих в мяч наяд, издающих громкие крики и совершающих показные и очень эффектные прыжки; быть может, его внимание также привлекла к себе яркая, словно бы излучающая солнечный свет рыжая девушка-подросток. Он держит в руке за кончик свою длинную кисть и время от времени поглядывает на холст, большой прямоугольник, видимый только сзади и с ребра, но он никогда не касается недоступной взору картины ни единым волоском своего орудия, чтобы положить мазок или добавить капельку краски. Впрочем, не странно ли, что художник вместо того, чтобы делать в альбоме торопливые наброски со столь оживленной сцены при такой непостоянной экспозиции и при таком изменчивом освещении, пишет картину прямо с натуры?
Но, быть может, вся поверхность его холста еще не тронута, то есть девственно чиста. В то время как художник следит за перемещениями юных девушек в цвету и машет в воздухе своей кисточкой, словно желая удержать хоть на мгновение тот трепет юных тел и те колебания атмосферы, что он желал бы потом воспроизвести на полотне, словно подстерегая ускользающий миг, который он потом мог бы в меру своих возможностей и таланта увековечить, у меня внезапно возникает впечатление, что я имею дело не с художником и его натурщицами, а с дирижером — он дирижирует балетом и лишь изредка бросает быстрые взгляды на партитуру. Мне даже кажется, будто я вижу, как он, взглянув в укрепленные на пюпитре ноты, резким и быстрым взмахом своей палочки-кисточки указывает, какая из участниц игры должна сейчас проявить особую смелость и совершить какую-нибудь отчаянную выходку. Однако чуть позже из уст официанта в белой куртке, принесшего мне вторую чашечку кофе, я узнаю, что этот господин — довольно известный немецкий художник по фамилии Ритцель. Что до меня, то я никогда не видел его картин и даже ничего о нем не слышал.
Гораздо дальше к северу, все на той же „американской“ стороне Атлантики, я нахожусь среди неглубоких вод Мексиканского залива, неподалеку от побережья Флориды в небольшой (прогулочной?) лодке в обществе молодой женщины, одетой очень и очень вызывающе. К тому же, по слухам, эта особа — травести. Говорят, она (правда, приняв более скромный вид и надев мужской костюм) якобы преподает курс современной живописи в университете Гейнсвилла. Что это такое? Это тридцать тысяч студентов обоих полов, затерянных среди болот в самом сердце полуострова, среди болотных кипарисов и гигантских аллигаторов. Воспоминания вновь уводят меня в сторону.
На перекрестке двух идущих перпендикулярно одна другой дорог, который служит как бы центром кампуса, я сам видел одного из этих огромных ящеров после наводнения из-за особо продолжительных и обильных дождей. Чудовище тщетно пыталось вернуться в места прежнего обитания, в свою естественную среду, оно пятилось задом, стараясь протиснуться в слишком узкое отверстие водосточного желоба. На тропинках для бега трусцой, что петляют вдоль бесчисленных заболоченных проток между зданиями университета, под сенью высоченных каменных дубов, с ветвей которых свисают длинные сероватые пряди того, что здесь называют испанским мхом (хотя на самом деле речь идет о крохотных бромелиевых эпифитах под латинским названием
Но в этот миг мы находимся в двухстах милях к югу от того места. Аллигаторы не посещают эти воды, слишком для них соленые, да к тому же моя спортивного вида спутница гораздо больше похожа на деву-воительницу, на валькирию, чем на неосторожную куколку с предупреждающих об опасности щитов. Все необходимые действия она производит ловко и уверенно, энергично и мощно, проявляя при этом поразительную точность и умение — следствие не только натренированности рук в подобных упражнениях, но и прекрасных знаний местности. Так, постоянно лавируя по неразличимым для несведущего глаза невидимым проходам между отмелями и мелями, мы пристаем к берегу одного из многочисленных островков, изобилующих растениями, именуемыми на языке ботаников ризофорами, чьи корни-ходули, похожие на лапки гигантских пауков, кажется, карабкаются по едва выступающей из воды суше, представляющей собой смесь черной тины и всяческих отбросов: разбитых раковин, гниющих останков растений и истолченных в песок кораллов.
К счастью, я обут в специальные сандалии на толстых резиновых подошвах, так как здесь, на этой суше, которую никак нельзя назвать твердой, ибо здесь отовсюду проступает и сочится вода, так вот, вся эта так называемая земля топорщится острыми и способными больно ранить шипами, словно коврик факира, утыканный гвоздями. Это пневматофоры — черноватые, размером почти с указательный палец, блестящие на концах дыхательные корни, которые выпускают погруженные в воду крупные корни мангровых деревьев. Пневматофоры можно назвать „зубами моря“, так как они удерживают все, что приносят и выбрасывают на берег волны. Среди отходов промышленной цивилизации, постоянно выносимых на все побережья мира, я сразу замечаю женскую туфельку на каблуке-шпильке, бывший предмет роскоши, который океан похитил, насильно уволок в свои глубины, изрядно истрепал и изломал, понаделал в нем дырок, чтобы в конце концов выбросить на зубья растительной „бороны“, где ее постепенно сожрут крабы.
Склонившись над выброшенной морем красивой вещицей, чтобы получше ее рассмотреть, я внезапно ощущаю с левой стороны шеи, у самого основания, уже знакомую легкую боль. На треугольной союзке еще остались места, где пока уцелели крепко-накрепко прикрепленные к коже тончайшие металлические пластиночки, которые когда-то вспыхивали и переливались, отбрасывая синевато-голубые отблески в ярком свете люстр, а теперь похожи на потускневшие, высохшие чешуйки дохлой рыбы. Нет, эта туфелька совсем не подходила для пляжа, для купания, для сбора венерок — съедобных морских моллюсков, или для подводной охоты. Нет, скорее она была неким позабытым и заброшенным свидетельством празднества, изысканного бала, возможно, обернувшегося ужасной драмой, бала на борту большой яхты или длинного парохода для ночных прогулок, чьи огни медленно скользили над волнами теплого фосфоресцирующего моря под аккомпанемент ностальгических звуков танго и вальсов, доносимых порывами ветра.