Ален Роб-Грийе – Романески (страница 120)
Почему бы не признать (что в этом постыдного?), что, несмотря на наши разногласия и нашу непохожесть, в нашем сообществе существовала прекрасная возможность для взаимодействия и взаимовлияния? Как мне представляется, я сам испытал на себе подспудное влияние Робера Пенже, у которого я читал каждую написанную им страницу с чувством благоговейного восхищения, изумленного соприкосновения с чем-то прекрасным, переходящего в откровенный ликующий восторг, начиная с того самого „Маю, или Материал“, который сначала вышел у Лаффона в 1950 году и о котором издательству „Минюи“ сообщил Сэмюел Беккет, того самого „Маю“, что еще и сегодня представляется мне работой, фантастически, сказочно опередившей и превзошедшей все иные
Намеренное умолчание и всяческие недомолвки по данному поводу происходят из-за некоторого недоразумения: тот, кто слышит слово „теория“, понимает его как „догматизм“. Хотя нет ничего более подвижного, непостоянного, изменчивого, обуреваемого жаждой исследования и познания, чем истинно теоретический ум, постоянно подвергающий сомнению уже приобретенные знания и опыт, постоянно открытый для восприятия нового, направленный в сторону вероятных в будущем открытий, в особенности в области фундаментальных научных исследований. Что же касается страхов оказаться „завербованным под знамена“ какого-нибудь нормализаторского поветрия (как захотел поступить наш Рикарду в своем „ОПА“ о Новом РоманеП4), то они вполне понятны и естественны, это нечто само собой разумеющееся, потому что каждый из нас гордится прежде всего своей непохожестью на других, гордится своей непримиримостью и несовместимостью со всем остальным мирозданием.
Но мне кажется, что более пылкая, вновь ожившая вера в гений Великого Архитектора, в гений Создателя могла бы возвысить нас над всеми малодушными подозрениями и трусливыми поисками чьего-либо покровительства. Разве Иоанн Креститель и Иисус не приветствовали всегда друг друга, не оказывали взаимных почестей, не окрестили друг друга? Нельзя забывать о том, что внутри некоего сообщества, состоящего из множества отдельных лиц, успех, выпавший на долю одного, отраженным светом озаряет и других. И когда мы видим в нашем товарище по совместной борьбе неудобного соперника, несправедливо щедро обласканного фортуной, или, напротив, видим в нем коварного врага, пытающегося присвоить себе нашу славу, не означает ли это, что мы не понимаем своих собственных интересов, не так ли?
В моей разнесчастной статье в „Пари-Матч“ было нечто такое, что могло бы поразить кавалериста Симона: я там приводил некие свидетельские показания, касающиеся его особы, данные с легким сердцем, без долгих и мучительных размышлений, быть может, даже вымышленные, одного офицера, у которого он предположительно служил под началом некоего подполковника Анри де Коринта, вроде бы, правда, не имевшего никакой возможности скакать по дорогам Фландрии в июне 1940 года, потому что в ходе предыдущего конфликта, то есть во время Первой мировой войны, он лишился всякой способности держаться в седле из-за того, что героическая и бесполезная кавалерийская атака под Рейхенфельсом навсегда изуродовала ему ногу, в результате чего она перестала сгибаться.
И вот я вновь ощущаю, что моя уверенность в известных мне фактах поколеблена: разве не верхом на коне наносил визиты моему отцу в Бретани граф Анри, тогда, в моем загадочном раннем детстве? В таком случае мне должно быть примерно столько же лет, сколько стукнуло Натали Саррот, или около того? Но даже если принять эту гипотезу, как говорится, в качестве рабочей, то и тогда концы с концами не сходятся, так как прелюбопытнейшие развлечения на псовых охотах в дебрях Уругвая (о которых здесь уже шла речь) происходили после окончания Второй мировой войны.
Констатация одного факта (объективная?) остается несомненной: тонкая серебряная трость с набалдашником из слоновой кости не является в данный момент простым признаком кокетства овеянного славой драгуна. А в это утро полковник де Коринт особенно остро чувствует, как она ему необходима. Несколько осторожных шагов, что он сделал по своей большой комнате, из одного угла в другой, от ванной до центрального окна, показались ему еще более мучительными, чем обычно. Какая-то непонятная, необъяснимая слабость разлилась ночью по всему его телу, и стреляющая, дергающая боль пронизывает снизу вверх его покалеченное бедро при каждом шаге левой ногой, зарождаясь где-то в колене правой ноги в виде легкого покалывания, чтобы завершиться в верхней части бедра настоящим пароксизмом, проходя по тому месту, где когда-то была рана, полученная в результате удара пикой, удара, едва не ставшего для него роковым.
Судя по тени от гигантской араукарии, чей вертикальный и прямой ствол высится прямо напротив балкона, предназначенного для торжественного выхода высокопоставленных гостей, украшенного роскошной скульптурной лепкой, как раз как бы между упавшей навзничь и выгнувшейся дугой наядой и Нептуном, вооруженным своим извечным трезубцем, по тени, падающей на Центральную площадь, предназначенную исключительно для пешеходов, где черные и белые плитки образуют замысловатый узор в виде синусоид и завитушек, сейчас должно быть около одиннадцати часов утра, может быть, даже уже двенадцатый час. И де Коринт должен уже не мешкая отправиться в кафе „Рудольф“ на встречу с Б., прибывшим самолично в Герополис для того, чтобы передать ему столь необходимые верительные грамоты для аккредитации сначала в Парагвае, а потом и в Боливии. Выходит, что он, вероятно, проспал без просыпу целые сутки, что кажется ему самому весьма странным, если не невозможным, во всяком случае, несообразным с его обычным образом жизни, где сон занимает столь незначительное место.
У графа вновь мелькает подозрение, что ему, должно быть, дали какой-то наркотик, что его чем-то одурманили без его ведома. Но ведь накануне вечером он ничего не пил, за исключением одной чашечки кофе, выпитой на террасе кафе „Максимилиан“, там, где бестактный немец вроде бы никак не мог подобраться к его чашке таким образом, чтобы он этого не заметил и не насторожился. Под надежным прикрытием ветвей араукарии, чья идеальная симметрия и потрясающая прямизна заставляют подумать, что это не живое дерево, а некое искусственное растение, чисто теоретическое, так сказать, неподвижно стоят два человека, два светлокожих метиса в белых брюках и белых, обтягивающих, точно пригнанных по фигуре рубашках, неотличимые друг от друга словно близнецы из-за своих коротко стриженных щеточкой волос и суровых, невозмутимо-равнодушных, ничего не выражающих лиц, хотя и скрытых в значительной мере огромными черными очками. Два мощных черных мотоцикла, явно принадлежащие этим парням, стоят, опираясь на поставленные вертикально подпорки; развернуты они рулем в сторону улицы.
Если де Коринт действительно спал все это время, и спал, видимо, настолько крепко, что даже напрочь забыл об этом продолжительном сне, быть может, ему стоит забеспокоиться еще больше, почему бы в таком случае и не вообразить, что сон его длился, скажем, не сутки, а двое? И в таком случае…
Но именно в этот миг там, внизу, под деревом, ирреально правильным, напоминающим скорее схему, чем настоящее живое дерево, происходит какое-то движение: к двум метисам направляется старая нищенка с темно-серой, цвета чугуна кожей, вся скрюченная жестоким артрозом, и предлагает им почтовые открытки в обмен на тайное подаяние, так как попрошайничество запрещено по всей стране недавно принятыми чрезвычайными законами. Едва успев с равнодушным, отсутствующим видом взять в руки протянутую ему пачку фотографий, стоящий ближе к гостинице мотоциклист в безупречно-белых одеждах, очень напоминающих военную форму, внезапно резко поднимает голову и обращает свою безликую, бесцветную, как бы даже безглазую, невыразительную физиономию к окнам отеля и к аллегорической скульптурной группе на втором этаже. Де Коринт поспешно отступает назад на три шага, словно предчувствует некую сиюминутную грозную опасность. Движения его при этом были слишком внезапны и резки, а потому острая колющая боль вновь пронзает правую сторону его тела. Однако он не может терять ни минуты, если не хочет, чтобы встреча с Б. еще раз не состоялась, так как, случись нечто подобное, его назначенный на завтра отъезд в Асунсьон сорвется, что будет весьма досадно и совсем некстати.
Приготовившись уже было открыть внешнюю дверь маленькой прихожей, отделяющей его номер от коридора, де Коринт замечает, что под дверь кто-то подсунул общедоступную дешевую газетенку, отпечатанную на плохой бумаге, иллюстрированную цветными фотографиями весьма посредственного качества, но зато, как всегда в подобных изданиях, довольно яркими и внушающими совершенно определенные, эротического характера мысли. С первого же взгляда он узнает эту газетенку: еженедельник под названием „Детектив“, где публикуют пеструю смесь из более или менее достоверных сообщений о различных происшествиях и чистых выдумок, представленных всегда, разумеется, под видом частных расследований, произведенных журналистами газеты. Задавшись недоуменным вопросом, кто и почему вознамерился доставить ему этот экземпляр, возможно, самого свежего номера (вышедшего, скорее всего, этим утром), де Коринт принимается листать газету. Постепенно его лицо, и без того асимметричное, искажается все более явственной гримасой, порожденной отнюдь не периодически возникающими болями, и вскоре дело доходит до того, что де Коринта уже почти невозможно узнать.