Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 33)

– Ладно, – уступаю я. – Слово босса – закон! – Это успокаивает его, поэтому я подхожу на шаг ближе к его столу, к фотографии, которую заметила вчера. – Классная фотография, – говорю я. – Ты такой фотогеничный. Это какая-то вечеринка?

– Новый год, – отвечает он. – Тотальный разнос! Пошел в клуб в район мясокомбината, слил пять тысяч на Cristal и… – Затем он прочищает горло и пытается понизить голос, спотыкаясь, играя в нижнем регистре. – Отличная ночь, в общем. И этого никогда не случилось бы без LBAL. У тебя может быть великолепное будущее здесь, понимаешь?

Почему-то я не думаю, что мои четырнадцать долларов в час соотносятся с Cristal.

– Правда? – спрашиваю я. – Это было бы потрясающе. Я снова указываю на фотографию, на Дэвида Адлера. – Друг? Или парень?

– Это просто мой кореш Дейв.

Он снова переводит взгляд на фотографию. Я делаю то же самое. Пьяно улыбающийся Радж в праздничной шляпе, Дэвид, прислонившийся к его плечу, с лентами в волосах и с маленьким предметом в руке, который он поднес к объективу камеры, – мини-модель Крайслер-билдинг, которая почему-то выглядит знакомой. Он тоже улыбается – ослепительно, чересчур ярко, – как будто все пузырьки из бутылки шампанского разом попали в его кровь. Винни, прикрыв глаза, смотрит в пол.

Я продолжаю давить на Раджа.

– Этот парень, Дэйв, у меня такое чувство, как будто я его уже где-то видела? Может быть, на прослушивании? Он играет в театре?

Радж корчит гримасу, как будто он только что проглотил что-то гадкое. Офисный кофе, например.

– Театр? Что? Hе-е. Исключено. Дейв совсем не творческий тип. Больше походил на чокнутого профессора. Он работал здесь. Выполнял работу Джея. Руководил обезьянами программистами.

– Серьезно? Почему же он ушел?

Теперь Радж выглядит еще более неуверенным.

– Авангардная интернет-компания. Большая ответственность, серьезный вызов. Некоторые люди просто не могут с этим справиться. Вот Дэйв и не справился. По крайней мере, я так думаю.

Я накручиваю прядь волос Норы на палец и принимаю выражение кукольной невинности.

– Думаешь?

– В ноябре я взял несколько дней отпуска, – говорит он. – Ездил в South Beach с несколькими парнями из моего старого братства. Отличный город. Потрясающе провел время. Вернулся, а его долбаный стол был разгромлен, половина вещей исчезла из квартиры.

– Вы жили в одной квартире? – Я помню, Ирина упоминала соседа по комнате.

По его поджатым губам я понимаю, что он не хотел этого говорить, но он продолжает.

– Да, двухкомнатная квартира в Виллидж. И на самом деле ситуация полный отстой, потому что его кровать, комод и все его чертовы книги все еще там, и я не знаю, стоит ли мне их выбросить или сдать на хранение, или он внезапно вернется на следующей неделе. А пока я вынужден платить двойную арендную плату. – Он шумно вдыхает. – Но все в порядке. Такая работа, как эта… – Он указывает на свой почти пустой стол. – С деньгами проблем нет.

Я хотела бы расспросить его подробнее, особенно о Винни, но затем я слышу, как из-за двери начинает звонить телефон, а поддержание выдумки Норы действительно включает в себя прием случайных звонков.

– О боже, мне, наверное, стоит взять трубку, – щебечу я.

– Вот почему у тебя такая большая зарплата. Ну, конкурентная, – говорит Радж. Он встает со стула и идет ко мне, выталкивая меня из офиса и закрывая дверь прежде, чем я переступаю порог. За моей спиной щелкает замок.

Сократив расстояние до своего стола, я беру трубку. Автоматический голос спрашивает меня, не хочу ли я сэкономить на страховке автомобиля.

– Это Нью-Йорк, – огрызаюсь я на запись. – Здесь никто не ездит на собственной машине.

Я хочу немедленно просмотреть документы, чтобы узнать, почему Радж не хочет, чтобы я их видела, но какая-то слабая искра самосохранения подсказывает мне, что я должна подождать, пока он уйдет на обед. Только он не уходит. Лана, наконец, возвращается в половине первого. Через четверть часа после этого Джею доставляют еду, на этот раз перуанскую, что означает, что я наконец могу ответить на звонок, пусть даже из вестибюля. В противном случае я вынуждена перечитывать Vogue и наносить замазкой полоски на ногти.

Около двух Радж наконец выходит из кабинета, что-то тихо бормоча в свой телефон, чехол которого украшен покерными фишками. Он мог бы потратить целый обеденный перерыв или быстро вернуться с коробкой пиццы, как он сделал вчера. Или он вообще идет в туалет. Но даже это дает мне по крайней мере пару минут, поэтому, как только дверь в коридор закрывается, я спешу к папкам.

Я начинаю со шкафа слева. Радж сказал, что они заперты, но я все равно дергаю первый ящик, и он со скрипом открывается. Внутри пыльно и он заполнен только наполовину. Документы в папках, похоже, относятся к лицензированию и статусу корпорации. Но копия настолько размазана, а юридический язык настолько непрозрачен, что я не трачу много времени на их изучение.

Выдвигая второй ящик, я осознаю, что понятия не имею, чего я ожидаю найти. Подписанное признание относительно исчезновения Дэвида Адлера? Доказательства того, что LBAL является прикрытием для отмывания денег? План организации передозировки для Винни? Я бы удовлетворилась резюме Дэвида Адлера, адресом квартиры, которую он делил с Раджем, номером социального страхования, чтобы помочь Дестайну в поисках. Но во втором ящике хранятся только меню ближайших доставок.

Я поспешно открываю третий ящик и нахожу стопку бесплатных ежедневных газет, которые разносчики в неоновых жилетах суют вам в руки, когда вы входите в метро. Мог ли кто-то спрятать тут важные документы? Выдернув стопку из середины, я встряхиваю ее, но извлекаю лишь рекламу лазерной эпиляции. Даже сторонник теории заговора не смог бы принять этот купон за улику, хотя, если посмотреть на него глазами Норы, – выглядит как приличная сделка.

Другой картотечный шкаф – более высокий, узкий, почему-то даже более бежевый – стоит неприкосновенный, и я, хоть мой телефон сообщает, что я пыталась заниматься корпоративным шпионажем на четыре минуты дольше, чем сама себе выделила, не могу удержаться, чтобы не дернуть за его верхний ящик. Ящик подался на дюйм, одновременно раздался скрежет прочного замка. Так что, возможно, Радж все-таки не врал. Возможно, он просто был слишком смущен, чтобы признать, что у компании недостаточно конфиденциальной информации, чтобы заполнить два шкафа. Возможно…

В этот момент в офисе звонит телефон, заставляя меня вздрогнуть. Оказалось, не туда попали, им нужен некто по имени Колби[25], имя, которое может понравиться только любителю сыра, но к тому времени, как я вешаю трубку, окно для привлечения LBAL к уголовной ответственности закрывается. Десять минут спустя, когда Радж возвращается, шурша продуктовым пакетом, в котором сверху лежит большая упаковка чипсов, а снизу позвякивает то, что может быть упаковкой пива, я возвращаюсь к Vogue и маникюру. Когда он захлопывает дверь своего кабинета, я решаю, что мне пора на перерыв, поэтому говорю Лане, что иду на ланч, и быстро сбегаю.

В темном баре я заглушаю голод водкой с содовой. Это не то, что заказала бы Нора, но я не хочу быть Норой прямо сейчас. В одиночку Нора безнадежна. Она прямо там, в центре бизнес-интриг – скорее всего, убийств – и какие же улики ей удалось обнаружить: фото с хмельной вечеринки и купон, обещающий гладкий лобок? Я желаю Норе целую жизнь неудачных прослушиваний. Я желаю ей желудочного гриппа в вечер пресс-конференции. Я желаю ей летние гастроли в каком-нибудь безлюдном и прохладном месте.

Но очень скоро я захожу в вестибюль, набив рот мятными леденцами и возвращаюсь в бодрое сердце и разум Норы. Мои каблуки стучат, как скудные аплодисменты, пока я ковыляю к лифту.

Было время, когда я увлекалась сценическими указаниями – длинными, задиристыми, как в эдвардианскую эпоху. В «Человеке и сверхчеловеке» Шоу есть строчка о том, как героиня элегантным движением плеч демонстрирует презрение ко всему мужскому полу. Я часто пыталась изобразить нечто подобное у зеркала.

Туманным утром своего третьего дня в LBAL я вынуждена признать, что даже Шоу не нашел бы, что выделить курсивом. У меня щиплет пятки, кожу головы покалывает, ощущение, что она сморщилась во время мытья. Я сажусь в машину и нащупываю в сумке что-нибудь почитать, затарившись дополнительными журналами. Поскольку откровений было немного и некому было восхищаться моей игрой, волнение от исполнения роли поутихло. Мое пребывание в качестве Норы начало казаться еще одним пагубным выбором – шутка, которую я не должна была отпускать, напиток, который мне не следовало выпивать, «нет», которое я не сказала или сказала слишком поздно.

Прошлой ночью, когда я вернулась в свою квартиру, ничто не казалось мне достаточно реальным, даже после того, как я сняла парик и туфли и приготовила горячий кислый суп. Это не было похоже на мой ужин. Это не было похоже на мою жизнь. Так что я выпила и отправилась спать, надеясь, что утро вернет меня к себе. Этого не произошло. Мир стал тоньше с тех пор, как я начала все это, более отстраненным. И ради чего? Знаю: ради тела, ради кассеты, ради записок, подсунутых под мою дверь, ради этого сладкого, острого трепета от того, что я снова выступаю, ради возможности ощутить себя живой – или почти живой – при дневном свете. Эх, если бы только кто-нибудь мог видеть меня!