Алексин Фоллмут – Двенадцатый рыцарь (страница 47)

— Ладно, — выдыхает он наконец, когда я плюхаюсь рядом с ним. — Кажется, это будет еще более странно, чем я предполагал.

11

Нажми Х, чтобы не умереть⁸⁶

Ви

— Ты ЧТО сделала?! — рявкает Баш, вскакивая c кровати. — Ты могла назвать буквально любого человека, но выбрала меня?!

— Ну ладно, согласись, называть персонажа человеком — уже перебор, — фыркаю я, но Баш этого не слышит, поглощенный своими мыслями.

— Вот откуда эти кивки, Виола! Кивки!

— О боже, да прекрати уже про кивки…

— Ты понимаешь, насколько было бы странно, если бы он попытался со мной заговорить?

— Я запаниковала! — выкрикиваю в ответ.

— КРАЖА ЛИЧНОСТИ — ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ВИ!

— УСПОКОЙСЯ!

— ТЫ УСПОКОЙСЯ!

— Дети? — доносится голос мамы, которая заглядывает в комнату. — Я ухожу, хорошо, малыши? Ведите себя хорошо.

— ЖЕЛАЮ ХОРОШО ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ, — отвечаем мы с Башем в унисон.

Мама хмурится, но пожимает плечами:

— Напишите, как закончите, чем бы вы там ни занимались, — говорит она, выходя и оставляя нас стоять друг напротив друга, словно на поле боя.

— Ты самая тупая девчонка в школе, — заявляет Баш.

— Я это знаю. И заткнись, — парирую я. — И вообще, эта история с Цезарио здесь ни при чем.

— Как это ни при чем? Это ведь буквально самая важная часть!

— Потому что он общается не c тобой а со мной! И Оливия рассказала мне кое-что об их отношениях, что, возможно, должен знать Джек. — Среди всего, что она сказала, я еще не успела понять, как реагирую на ее чувства. (Честно говоря, на каком отрезке сексуального спектра надо оказаться, чтобы считать умную, красивую и восхитительно замкнутую ботанку… ну, просто умной и красивой ботанкой? Поистине, голова идет кругом.) — Но…

— Это не твоя информация, чтобы делиться ей! — рычит Баш.

— Вот именно! — огрызаюсь я. — Привет, это моральная дилемма!

— Самая тупая моральная дилемма из всех, что я видел!

— Ты — самая тупая моральная дилемма, которую я видела…

— Ты должна признаться, — твердо заявляет Баш. — Всем. Прямо сейчас.

— Конечно, — закатываю глаза. — И рассказать Оливии, что Джек попросил меня за ней шпионить, а я согласилась, потому что не знала, о чем именно он просит? Сказать Джеку, что проблема Оливии серьезная и личная, и что ему надо поговорить с ней, а не со мной? — Ладно, звучит куда более логично, когда говоришь это вслух.

— Именно так, — ворчит Баш, который, к сожалению, получает преимущество в этом единственном (1) споре. — И ты должна сказать Джеку, кто ты на самом деле.

— Нет, — моментально отрезаю я. — Ни за что. Остальное, может быть, но…

— Это обязательно выйдет наружу, — предупреждает Баш своим занудным, всезнающим тоном, от которого меня всегда коробит.

— Как? Никто об этом не знает. Если только ты сам не собираешься все ему рассказать…

— Нет уж, спасибо. — Баш выглядит ошеломленным. — Мне придется изображать, будто понятия не имел, что Джек Орсино думает, будто общается со мной, в то время как на самом деле выкладывает свои секреты моей сестре…

— Он не рассказывает свои секреты, — бормочу я, морщась, хотя понимаю, что у меня есть причины это отрицать. Или, по крайней мере, я надеюсь, что они есть. — Он просто, не знаю… разговаривает.

— О своей жизни? И чувствах? — продолжает настаивать Баш.

С его точки зрения это, конечно, звучит хуже. Но давайте будем честны, разве Джек рассказал Цезарио что-то такое, чего не мог бы сказать в реальной жизни? («Да, — шепчет мой внутренний голос, — и ты это знаешь, потому что сама говорила ему в игре то, чего бы не сказала в лицо»).

— ТВОЙ ДОМ ЛЖИ ВОТ-ВОТ РУХНЕТ, ВИОЛА! — саркастично заявляет Баш.

— Господи, успокойся. — Я делаю глубокий вдох. Или четыре. Или шесть. — Все в порядке, — выдавливаю я. (Хотя на самом деле ничего не в порядке.)

— Да ничего не в порядке! Причем тут мама? — требует Баш.

— Не причем. Просто… — я сглатываю, отводя взгляд. — Кажется, я рассказала Джеку, что пастор Айк — полный отстой. — Я упускаю многие детали, вроде того, что мама превратилась степфордскую кучу слизи⁸⁷ после его появления. Но, как ни странно, Джек, кажется, понял меня. Еще более странное — после этого мне стало легче. А такое со мной почти никогда не случается.

— Его зовут Айзек! — истерично сообщает мне Баш.

— Да какая разница, Баш…

— ОН ХОРОШИЙ, — орет Баш. — А как насчет Антонии?

— Она меня ненавидит — ничего нового…

— Виола, почему ты такая?

— ПРОБЛЕМЫ C ПАПОЧКОЙ, НАВЕРНОЕ? — огрызаюсь я, и Баш закатывает глаза.

— Извинись перед Антонией, — говорит он.

— Эм, нет. Я не сожалею.

— Заткнись. Ладно, забудь, — Баш потирает виски, явно расстроенный. — Я думал, этот разговор пойдет совсем по-другому. Думал, что ты наконец-то… — Он смотрит на меня так, словно я его разочаровала, и я почти вижу, что ему больно. — Неважно. Неважно, что я думал. — Не успеваю я осмыслить этот его тон, как он резко продолжает: — Но ты должна признаться Оливии и Джеку.

— Но…

— НИКАКИХ «НО»! — перебивает Баш.

— ЛАДНО! — рычу я в ответ.

— И ПОСТАРАЙСЯ БЫТЬ МИЛОЙ С МАМИНЫМ ПАРНЕМ! ОНА ЗАСЛУЖИВАЕТ СЧАСТЬЯ!

— Я ЗНАЮ, БАШ!

— Прекрати орать!

— Сам перестань орать…

— Знаешь, большую часть времени ты мне действительно нравишься, — говорит он уже тише, но все еще раздраженно. — И, вопреки всему, что творится в твоей извращенной фантазии, людям ты не безразлична.

Я напрягаюсь:

— И что с того?

— А то, что хватит вести себя, будто ты заражена чумой, и просто прими, что у людей есть чувства, и у тебя тоже! ТЫ НЕ ЗАСТРАХОВАНА ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖЕСТОКОСТИ, ВИОЛА! — восклицает он в заключение, или, по крайней мере, мне так кажется, потому что я уже не успеваю уследить за нитью этого разговора.

Похоже, Баш искренне мной разочарован, и это кажется оправданным, хотя причина явно не только в так называемой «краже личности». Да, это был не лучший поступок меня как сестры или гражданина мира, но Баш, которого я знаю, обычно посмеялся бы над этим. Особенно надо мной.

Но сейчас все иначе. И я не понимаю, почему он смотрит на меня так, будто я его подвела.

— Знаешь… — Я запинаюсь, расстроенная. — Ты тоже когда-нибудь совершишь ошибку, Себастьян. Это могу делать не только я.

— Конечно, совершу. Я постоянно делаю глупости.

— Вот именно.

— Но сегодня — твоя очередь, — говорит он, отворачиваясь. — Закрой за собой дверь.