Алексей Зубков – Сабля, птица и девица (страница 6)
По пути Ласка заглянул попрощаться с малолетней невестой Евдокией. Мама ему пару лет назад сосватала соседскую дочку, сестру Евдокии, писаную красавицу. Всех все устроило, а жениха с невестой и в сегодняшнем возрасте бы не особо спросили, а в тогдашнем и подавно.
Только невеста не успела подрасти, захворала и померла. Но от завидного жениха из хорошей семьи соседи не отказались, вцепились как клещами. Переиграли на младшую дочку, клятвенно пообещали, что вырастет красавицей не хуже. Жених молодой еще, лишние три года потерпит. Свадьба — дело серьезное, торопиться грех. Невесты, чай, порогов не обивают. Во всяком случае, боярские дочки точно порогов не обивают, а дворянским от ворот поворот давайте, потому что главное с ближними соседями дружить.
Отец обещать ничего не хотел, но согласился, чтобы не ссориться вот прямо сейчас, а там видно будет. Покровские так себе соседи, но хороший мир лучше доброй ссоры.
На словах попрощались, будущие тесть с тещей в дорогу благословили. Евдокия платочком с крыльца помахала. Девочка девочкой. Расти ей и расти еще, а не о женихах думать. Наверное, и не думает. И не каждый месяц вспоминает, что у нее жених есть.
4 Глава
Дорога
До Смоленска Ласка добрался за шесть дней, после чего в воскресенье дал отдохнуть себе и коню. Всадник сходил в баню и в церковь, а конь ни туда, ни туда не пошел и хрустел овсом в конюшне.
К вечеру вторника Ласка уже почти доехал до Орши. Пересек условную границу смоленских и витебских земель, проехал литовскую заставу перед Дубровно и почти добрался до самого Дубровно.
Холодало. Ветер усиливался. Конь мерно переставлял ноги, а за очередным поворотом дороги уже в который раз открывался еще такой же кусок полосы подтаявшего снега, перемешанного с дробленым льдом между похудевшими сугробами под голыми ветвями деревьев.
Солнце садилось, и на проложенной в густом лесу дороге стало еще темнее. Небо закрылось тучами. Они как будто по приказу собрались над дорогой со всего ясного неба. Ласка пришпорил коня. Если тут есть хоть какая-то крыша, пора под нее прятаться. Слава Богу, есть. Деревья расступились, и открылись первые дома Дубровно, а у самой дороги легко узнаваемая корчма. И окна немаленькие, и потолок высокий, и двери входные двустворчатые выходят на широкое крыльцо. Хоть вдвоем пьяницу выноси, плечами косяков не сшибешь.
Вот уже рукой подать до корчмы, но тучи наконец пересчитались между собой, решили, что пора, и ударили ветром и мокрым снегом. В последний момент Ласка спешился на ходу и вбежал с конем на коновязь под навесом. Отдал коня на попечение рослому неразговорчивому мужику и прошел в корчму.
Корчма внутри оказалась предсказуемо просторной, потому что дом и снаружи выглядел немаленьким. Целый, не стыдно сказать, зал с неподъемными столами и лавками. Посередине широкий проход к стойке, разделяющий зал на две половины. Две большие компании смогут отобедать в своем кругу, не задевая друг друга. Под потолком целых три люстры-колеса со свечами. Подавальщик выбежал навстречу из кухни, держа две кружки с пивом и две миски, от которых шел запах вареного мяса и кислой капусты.
У прохода справа сидели двое мужиков, по виду ремесленники. У прохода слева — двое православных монахов, пожилой и молодой. Дальше вправо — служивые литвины. Дальше влево еще какие-то силуэты. Ласка отыскал взглядом красный угол с иконами, перекрестился и сел слева за пустой стол у прохода, не навязывая свое общество монахам.
На улице послышалось конское ржание и скрип колес. Захлопали входные двери, и зал начал наполняться людьми. Вот купец с двумя не то приказчиками, не то охранниками. Вот остзейские немцы, видно, что отец и сын из мелких дворян. Вот еще трое служивых литвинов с аркебузами. Вот небольшой свадебный поезд: молодые жених с невестой, дружки жениха, подруга невесты, два дядьки и тетка среднего возраста.
Зал полон. Корчмарь сдвинул слева два больших стола для свадьбы, а остальные посетители уплотнились к себе подобным. Ласка пересел к немцам, те окинули его оценивающими взглядами и вежливо, но с достоинством кивнули, не произнеся ни слова.
Кружки бились о кружки, ложки стучали о тарелки. Бегали подавальщики, их оказалось двое. На стол к русскому и немцам подали блюдо с лазанками. Лазанки это такие квадратики из из пшеничного теста, которые варят, а потом заливают жареным луком с салом. Здесь в горшок с лазанками повар добавил и мясных обрезков, и капусты для вкуса.
Вошел старик-кобзарь в плаще с капюшоном. Даже лица не видно, только борода торчит. Остановился посередине. Посмотрел по сторонам.
— Сыграй, диду! — крикнули из-за свадебного стола.
Кобзарь оглянулся. Сидя, конечно, играть сподручнее. Ремесленники вытащили ему короткую лавку.
Сел. Провел по струнам. Весь зал перестал стучать ложками и повернулся к нему.
Он пел низким голосом и довольно быстро. Пожилые кобзари чаще тянут длинные баллады о славных битвах или безответной любви. Быстрые песенки поют скоморохи на ярмарках под дудки, гудки и бубны, но иногда и под струнные.
На этих словах, как по уговору, двери распахнулись и в зал повалили люди в кольчугах. Не люди. Нелюди. Покойники.
Двадцать пять лет назад под Дубровно, где Крапивна впадает в Днепр, состоялась битва при Орше, в которой польско-литовское войско Константина Острожского разбило русских воевод Булгакова-Голицу и Челяднина. Много русских воинов полегло в овраге от пушечной засады, а еще больше утонуло в Крапивне и увязло в ее болотистых берегах.
Мертвецы и выглядели как будто только что встали из болота, все мокрые и ржавые, сжимающие в гнилых руках рыжие мечи и топоры. По уму, конечно, из замерзшего болота по весне вряд ли что можно поднять. И руки из усохшего мяса не должны махать мечом как живые. И ноги не должны держать человека в броне, и глаза не должны видеть.
Но колдовство работает не по уму, а от лукавого. И если добрый христианин узрел, что движется то, что двигаться ну никак не должно, ему следует сначала убедиться, что перед ним не морок, а потом при необходимости решать проблемы материального характера материалистическими методами.
— Изыди! — хором заорали монахи.
Насчет всякой чертовщины божьи люди реагируют быстрее. Миряне еще глаза протирают, а монахи уже выводят нараспев «Святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас!»
Не помогло. Ласка слышал истории, когда при упоминании Господа нечисть рассыпалась в прах, но слышал и другие. Например, лешего или русалку от молитвы корежит, но вовсе не развоплощает. А бабки-ведьмы хоть в церковь при желании могут войти, только колдовать там не могут.
Местные шляхтичи схватились за сабли, еще не разобрав, живые там или мертвые. Воин даже в темноте просто по силуэту отличает своих от чужих. Немцы выхватили новомодные длинные колющие мечи, а Ласка — булатную саблю, взятую с татарского мурзы.
Про оживших мертвецов говорили разное. То голову срубить, то осиновый кол в сердце, то сжечь. Скорее всего, все варианты правильные. В толпе покойников не нашлось ни одного безголового, ни одного с древком, торчащим из сердца, и ни одного обгорелого.
— Прикройте! — крикнули служивые, перевернули стол и схватились за аркебузы.
В умелых руках хватит полминуты, чтобы зарядиться и выстрелить. Ласка и немцы сразу же переместились защищать стрелков. Быстро грянули два выстрела. Один разнес покойнику голову и окончательно его упокоил. Другой мертвец принял пулю в грудь и упал, но тут же поднялся.
— В голову стреляйте! — крикнул литвин, надеясь, что у кого-то еще есть пороховое оружие.
— Дзякую! — ответил почему-то женский голос.
Ласка бросил взгляд налево. Подруга невесты вытянула руку с пистолетом и почти в упор жахнула в лоб покойнику.
— Бисова девка! — выругался толстый шляхтич, у которого над ухом прогремел выстрел.
Каких-нибудь других покойников такая боевая компания порубила бы в капусту. Но эти пришли в броне, с мечами, и, самое главное, не потеряв боевую сноровку. Мертвецы парировали, уклонялись, принимали вскользь на доспехи и контратаковали. Прямо как живые, пусть и немного медленнее. Зато они не боялись мелких ран и действовали совершенно заодно. Ласка даже подумал, что держись они так слаженно при жизни, битва при Орше бы закончилась совсем по-другому.
Живые же и устали к вечеру, и набили животы, и выпили. И за стол в доспехах никто не сел, даже из тех, кто мог везти с собой шлем и кольчугу. Пока всего двоих мертвецов Ласке и немцам удалось поразить клинками.
— Вот он я, нелюди! — крикнул Ласка, проскочил через ряд врагов и запрыгнул на стол.
Надо их раздергать, пока не задавили толпой.
К нему обернулись сразу трое, а от противоположной стены двинулись еще двое, и в свете свеч мелькнули окровавленные сабли. Купцу конец. Для мирного торговца он даже относительно долго продержался.
Ласка вертелся волчком, приковав к себе внимание пятерых. Зато стрелки выстрелили еще по разу. Первый, молодец, снова упокоил, а второй попал в голову, но с самого края и только повредил череп. Судя по состоянию покойников, черепные повреждения им не мешали.