Алексей Зубков – Подземный мир и живая вода (страница 20)

Женщины часто пытаются навязать мужчинам чувство вины ради своей выгоды, но мужчины к этому довольно быстро привыкают и это чувство симулируют ради уже своей выгоды.

— Да якщо и кохали, ты ж мене бросив!

— Як же я тоби бросив, коли ты сама втекла!

— Я втекла? Паны, вы подивитесь на цьего негодника! Где вы бачили, щоб жинка от чоловика до татар в полон бегала!

— Ша! На усю Польшу ославишь! — шикнул Богдан.

— У тебя одно на уме!

— Так на шо мени жинка?

— У круля Франциска, щоб ты знав, на срамной уд ничуть не хуже влезают пять ворон и три дрозда, да у останнего, в отличие от некоторых, лапки не соскальзывают! — крикнула Оксана.

Вокруг уже собралась толпа, и высшее общество с интересом слушало семейную сцену.

Богдан залепил жене такого леща, что Оксана упала. Будь она обычной женщиной, а не ведьмой, пострадала бы намного сильнее.

Толпа ахнула. Вперед шагнул, выхватив меч, Бенвенуто. Он совершенно не привык, чтобы в высшем обществе кавалеры прилюдно раздавали дамам лещей. И друзья не сообразили перевести для него, кем приходится Оксане Богдан, и о чем они говорили. Итальянец бы и с переводом вступился за честь дамы, но понимал бы, что происходит.

Живописец совершенно не держал зла на бывшую любовницу. Во-первых, он ей изменил первым. Во-вторых, она не стала устраивать скандал и делать какие-то пакости. Официальной любовнице короля совершенно не сложно выкинуть за ворота заезжего иностранца. Особенно, если намекнуть, что у Оксаны с ним что-то было. Справедливости ради, он бы в аналогичной ситуации вступился за честь и незнакомой дамы.

Совершенно с другими чувствами эту сцену приняла местная почтенная публика. Богдан для всех по одежде и по манерам выглядел худородным шляхтичем невысокого ума из глуши. Он по сути таким и был, хотя не настолько дураком, чтобы изображать из себя нечто большее. Оксана рассчитывала, что во французском платье сойдет за благородную даму. Но на дворе декабрь. Все благородные дамы поверх платьев накинули теплые одежки на меху, крытые дорогими сукнами. Оксана же не успела ознакомиться с местными модами на верхнюю одежду и второпях выкупила у трактирщика почти новую кроличью шубку, на прошлой неделе украденную у купчихи. Шубка не давала оценить всю красоту парижского придворного платья и явно указывала, что ее носительница не особенно благородных кровей. Кроме того, шановные краковские паны и панны не разговаривают на суржике, хотя и неплохо его понимают.

Краковское высшее общество единодушно приняло Богдана с Оксаной за шута и шутиху, которые играют мистерию на потеху честному народу и изображают простолюдинов. Поэтому леща посчитали за актерский трюк, а Бенвенуто с его благородным порывом за еще одного актера. К персонажам итальянской «Комедии дель Арте» тут с подачи королевы давно привыкли, а вот попытка совместить в одной мистерии местных шутов с суржиком и Капитана или Скарамуччо это что-то новенькое и заслуживающее внимания.

Обычай стоять безоружным и лаять на вооруженного на то время еще не сложился. Богдан выхватил саблю. Он не понял, какого черта надо этому иноземцу с мечом, но не совсем же тот дурак, чтобы размахивать оружием просто так.

— Какого рожна тоби треба? — спросил Богдан.

— Извинись перед дамой, — сказал Бенвенуто по-итальянски, и так получилось, что никакой добрый человек не перевел для Богдана.

Оба не поняли, почему люди вокруг улыбаются и смеются.

— По-людски говори, курва мать, пся крев! — выругался Богдан.

Польская ругательная традиция основана не на богохульствах, не на говне и не на половой жизни, а на сомнениях в благородном происхождении оппонента. Не то у него мать курва, не то у него отец пес и все такое.

Бенвенуто польских ругательств не понял и не обиделся.

Богдан сообразил, что оскорбить наглеца по-польски не получилось, и повернулся к оказавшемуся за плечом Анджею.

— Dummkopf, Miststück, Schwein, Ziege, — подсказал Анджей, не подумав, что лучше бы погасить конфликт.

Как можно пройти мимо Богдана и не подшутить?

— Dummkopf! Miststück! Schwein! Ziege! — сразу же, пока не забыл, выпалил Богдан.

Бенвенуто не понял ни слова. Проезжая через немецкие земли, он запомнил некоторые полезные выражения, но ругаться там ему не пришлось ни разу, да и по произношению он немецкий разбирал плохо. Что-то вроде «швайн» он в пути слышал, но не как оскорбления, а про еду.

Шляхтичи вокруг рассмеялись. Все посчитали забавным ситуацию, когда двое стоят с клинками наголо, один пытается оскорбить другого, а тот по незнанию языка не реагирует. Ласка и Вольф знали друга достаточно хорошо, чтобы не пытаться его увести силой, но посчитали, что если они будут переводить оскорбления, то конфликт точно не погаснет.

Французских и итальянских ругательств Анджей не знал, но напомнил русские. Вряд ли не понимающий по-польски итальянец понимает по-русски. Для шляхты же простолюдины, ругающиеся на иностранном языке, все равно, что брешущие собаки.

К сожалению, названия половых органов на русском Бенвенуто отлично выучил с первых дней романа с Оксаной, которая еще не понимала по-итальянски. А также правила употребления этих слов в физиологическом и ругательном контексте, чтобы случайно не говорить обидного.

Бенвенуто атаковал первым. Зрители расступились, все еще думая, что им покажут потешное побоище. Богдан отчаянными взмахами отбил пару ударов, и тут в бой вступил Анджей.

Шутник-холоп, быдло и пес смердящий при нештатной ситуации сбежит, а на правеже попытается спрятаться за «я не всерьез» с таким видом, будто это смягчающее обстоятельство. Шутник-дворянин отвечает за любые свои слова, сказанные в шутку или всерьез, трезвым или пьяным. Анджей совершенно не желал смерти Богдану, быстро понял, что этот противник хлопцу не по плечу и, как человек чести, вынужден был вступиться за товарища.

Богдан не совсем понял, что правильно делать в такой ситуации. Отступить и бросить друга, который за тебя вписался, плохо. Оттолкнуть Анджея, чтобы снова биться одному, хамски невежливо и верная смерть. Рубиться вдвоем против одного, ведь вызова на поединок не было? Только так.

Ласка включился в бой сразу же, как понял, что это не дуэль один на один. Из тех же соображений и Вольф схватился за корд.

Увидев, как по цепочке в бой вступают по-разному одетые люди, сразу три совершенно посторонних нетрезвых шляхтича выхватили сабли и выступили на стороне литвинов против итальянца, русского и немца. К уже массовой битве присоединились двое итальянцев.

Круг зрителей не успел расступиться достаточно широко, чтобы дать место всем, кто пожелал сразиться. Из-за чего сразу в нескольких местах незнакомые люди поссорились друг с другом совершенно на ровном месте из-за сущих пустяков вроде толчка в бок или наступания на ногу.

Всего пара минут прошла с момента, когда мистерия превратилась в дуэль, до трансформации дуэли в массовое побоище, которое продолжало расширяться на весь двор, с поспешным бегством дам и переворачиванием столов.

Геркулес Раздивилл и Сигизмунд Старый остановить побоище не смогли, как ни орали. Каждый отдельно взятый шляхтич для себя решил, что остановится, когда остановятся остальные.

Станчик заиграл на своей лютне куплеты из мистерии про московитов.

Ну-ка запрягай медведя, ну-ка водки наливай,

Масленица наступила, ждут нас блин и каравай.

Выйдем мы на стенку стенка, рукавицы сунем в рот

Юшкой красною умоем сразу весь честной народ.

Нас никто не остановит, ну-ка, размахнись, рука,

И на шляхтича, и ксендза, и простого мужика.

Никого мы не боимся, ни князей, ни королей,

Ляхам, немцам и татарам раздаем всегда люлей!

Уже на третьем куплете все ясновельможные, шановные и даже худородные паны негодующе развернулись к шуту и, размахивая оружием, призывали его заткнуться подобру-поздорову.

— Под Смоленском вас не было, таких смелых! — крикнул Станчик.

Половина даже не поняла, о чем это он. Для столичного панства Смоленск это никому не нужный край земли где-то по ту стороны Литвы, где вечно лежит снег, и полудикие московиты запрягают медведей в сани-розвальни.

— Кто зачинщик? — громовым голосом крикнул Геркулес Радзивилл.

Вокруг отбивавшихся спиной к спине Ласки, Вольфа и Бенвенуто образовалось пустое место. Богдан и Анджей уже куда-то подевались.

7. Глава. Муж и жена — одна сатана

Когда на королевском пиру в Кракове началось массовое рубилово, из толпы выбрались к стенке двое простолюдинов. Ян-мельник и кто-то настолько незаметный, что успел отдавить копытами ноги пяти шляхтичам, а те подумали друг на друга.

Ян-мельник подошел к черту.

— Не хочу говорить, чтобы ты здравствовал, но мое почтение.

— И тебе мое почтение, раз уж ты можешь меня увидеть, — ответил черт.

— Говорят, у тебя сегодня сделка с покупкой души, и ты хочешь, чтобы она сорвалась. Тогда Люциус не выполнит условие, и ты его душу приберешь к рукам.

Черт посмотрел на Яна с нескрываемым удивлением.

— Тебе-то откуда знать?

— Слухом земля полнится, — развел руками Ян.

— Знал бы ты, как я от него устал за тридцать лет и три года на побегушках, — вздохнул черт, — Я бы душу сдал куда положено, а сам бы на его месте паном пожил. Сколько ему завидовал, эх! Но говори по делу. Грешник должен дать мне ценный подарок, чтобы выкупить свою душу. У тебя есть?