Алексей Зубков – Корона Меднобородого (страница 24)
Первыми отчитались взрослые. Ближе к столу стояли подростки, а в конце очереди маленькие дети. Каждый подходил к столу, клал на доски что-то небольшое, получал ответ и отхлебывал вина из большой общей кружки.
Подойдя ближе, Ласка услышал разговоры. Он неважно понимал по-французски, но нищие, похоже, отчитывались о выручке. «Ворота Сен-Мишель — десять грошей», «Мост Малый — два гроша» и все такое. В ответ следовало «Молодец, завтра там же» или «завтра — паперть Христовых невест». Одной девочке досталось «плохо — подойдешь к Николя», и она расплакалась.
Сдав выручку, дети проходили мимо сидевшего справа от казначея. Некоторые задерживались с ним на пару слов, другие подольше.
Что же, казначей нищих — какой ни есть, а старший. Ласка прошел мимо очереди к столу. На него посмотрели косо, но нищим гордыня не положена.
Казначей выглядел лет на пятьдесят. Видный мужчина, в молодости был красавец, да и сейчас многим женщинам понравится. Наполовину седой, но из тех, кому седина и морщины только добавляют обаяния.
По правую руку от него сидел носатый брюнет средиземноморского типажа лет, наверное, сорока. Уже солидный мужчина, но еще не седеет. На вид настолько южанин, что мог бы сойти даже за грека или турка. Выглядел он, как ни странно, человеком умственного труда с пухлыми руками, непохожими ни на руки воинов, ни на руки ремесленников. Да и по лицу видно, что хорошо кушает, не голодает.
По левую руку — явный парижанин. Встретишь на соседней улице и не запомнишь. Лет двадцать пять — тридцать, сухой, подтянутый. В одной руке длинный треугольный нож без пятнышек ржавчины на клинке, в другой — точильный брусок.
— Бог в помощь, добрые люди, — сказал Ласка с акцентом, но достаточно понятно.
Когда случалось отвлечь кого-то от работы, он всегда начинал разговор с «бог в помощь».
— Бог в помощь? Серьезно? — захохотал казначей, — Нет, вы слышали?
— Нижайше прошу прощения, что отвлекаю от дел невиданной важности, — продолжил Ласка.
Он был готов, к тому, что обычную вежливость на дне общества примут как слабость, но если начать разговор так, как положено сыну боярскому говорить со всякой сволочью, переговоры могли бы провалиться прямо сразу. Поэтому специально добавил еще более вежливый оборот, чтобы превратить хорошие манеры, которые здесь не оценят, в пародию на хорошие манеры. Чтобы над ним посмеялись не потому, что он смешон сам по себе, а потому что он хорошо пошутил.
— Ага. Ну отвлек, ладно. Чего хотел-то?
— Я ищу одну девушку…
— Хоть десять. Но ты хорошо подумал? Черт, да ты одет в чистое. С какого дьявола ты ищешь девок во Дворе Чудес?
— Под кем ходишь, кого знаешь? — спросил сосед казначея слева.
Этот, похоже, сидел тут просто за компанию. Ласка не заметил, чтобы нищие с ним разговаривали.
— L’Allemand, Volgare? — ответил Ласка, не поняв вопроса. Наверное, кто-то из них говорит по-немецки, или по-итальянски.
Казнечей хмыкнул и перешел на итальянский.
— Какую девку ты ищешь и зачем она тебе?
— Вот эту, — Ласка протянул портрет, который заранее держал в руке, чтобы не показывать ворам, в каком месте одежды у него может что-то храниться.
— Какие сиськи! — сказал казначей.
— Как ее зовут? — спросил «южанин».
— Амелия.
В точку! Все трое как будто вздрогнули и снова посмотрели на портрет, но на этот раз внимательно. Правый что-то тихо сказал девочке с костылем, и она шустро побежала к большой башне.
— Кто ты такой? — спросил казначей.
— Меня называют Доннола, — ответил Ласка.
Когда у тебя прозвище, которое переводится на другие языки, можно выбирать, или использовать его как имя в том виде, как тебя кличут на родине, или переводить, если ты хочешь подчеркнуть, что это не данное при рождении имя из святцев, а прозвище, которое тебе ты определенным образом заслужил уже при жизни.
— Эй ты, студент! — крикнул казначей в сторону группы людей у костра, — Что такое доннола у макаронников?
— Belette, такой мелкий зверек, который ловит мышей, — тут же крикнули в ответ.
Судя по тому, что ответ прилетел сразу, казначея здесь очень уважали. На дне общества не принято отвечать на вопросы быстро, потому что вопрос может содержать какой-то подвох. Надо полагать, спроси кто-то другой, тот же «студент» пару раз еще бы уточнил, зачем он спрашивает и не хочет ли поймать отвечающего на слове и сделать должным на ровном месте.
— Откуда ты?
— Издалека.
— Страдиот? Арап? Янычар? — ну да, акцент и сабля.
— Русский. Московит.
— Далеко тебя занесло. Если ты не вор, нищий или бродяга, тебе здесь не место, и так просто тебе отсюда не выйти. Не проник ли ты в царство Арго, не будучи его подданным?
Ласка смутился. Он подданный великого князя. Что за царство Арго?
— Какой ты масти? — спросил человек с ножом.
— Я живу с меча, — Ласка воровского жаргона не знал, но сообразил, что его спрашивают про род занятий, и выбрал несколько двусмысленный, но правдивый ответ.
Казначей понял этот ответ как обозначение разбойника с большой дороги. Когда человек, от которого на весь двор несет большой дорогой, отвечает, что живет с меча, что еще можно подумать? Разбойники, по-видимому, были здесь
— Зачем тебе Амелия? — спросил южанин.
— Ты не представился, — сказал Ласка казначею.
Никто не знакомится с коробейником, покупая пирожки с требухой. Но, покупая лошадь, стоит узнать побольше про барышника. А единственная в жизни Ласки покупка женщины началась со знакомства и совместной трапезы перед тем, как были сказаны первые слова о товаре и цене.
— Я Криспен, король Алтынный, — сказал казначей, — По правую руку от меня сидит Наслышка, барон цыганский и герцог египетский. По левую руку сидит Льевр, самый быстрый нож Парижа. Зачем тебя наша Амелия?
— Хочу ее выкупить.
Рассмеялись все трое.
— Как ты узнал, что она здесь?
— Люди говорят.
Казначей повернулся направо.
— Скажи-ка, друг Наслышка, почему мы не знаем, что такой славный парнишка с такой хорошенькой собачкой ищет нашу Амелию?
— Знаем, — пожал плечами Наслышка, — Вместе с еще дюжиной новостей. Я бы рассказал как обычно, за ужином, когда мы бы закончили вечерний сбор.
— Что мы знаем?
— Ее искали в Университете двое художников-итальянцев. Показывали очень красивый портрет. А в Городе ее искали двое немецких головорезов. Разбили несколько носов в «Маленьком Лионе», досталось Пьеру, Лионцу и еще кое-кому, но никого не убили. Тоже показывали портрет. Те и другие начали поиски только сегодня.
— И их отправили к нам?
— Почему бы и нет, — Наслышка пожал плечами, — Кто возьмет смелость решать за нас, нужна ли нам Амелия, и хотим ли мы поговорить с теми, кто ее ищет?
— Сколько дашь? — спросил Льевр.
— Два флорина, — ответил Ласка.
— Мало.
— Вряд ли тут покупают девок задорого. Но готов выслушать твою цену.
Сзади зарычал Вольф. Ласка оглянулся и увидел, что дети и подростки куда-то подевались, а вместо них собралось с десяток мужчин и за их спинами несколько женщин.
— Двадцать!
— Четыре, и сначала я хочу ее увидеть.
Торг — дело привычное. Четыре флорина это два рубля. Половина лошади. Вряд ли здесь платят за девку больше, чем за коня. Если подумать, то вряд ли здесь вообще платят за девок. Баб тут своих хватает. Если подумать немного дальше, то вряд ли здесь платят за девок флоринами. Услугами и обязательствами более вероятно. Какой курс местных обязательств к флоринам?
— Покажи мне деньги.
— Покажи мне девку.