Алексей Зубков – Корона Меднобородого (страница 16)

С Приматиччо, как оказалось, они разминулись по пути. Тот уехал по королевскому поручению в Рим снимать слепки с античных статуй. За него остался Антонио Фантуцци, занятый одновременно фресками в Галерее Улисса, гравюрами на дереве по мотивам итальянской живописи и эскизами для декоративных росписей, которые делали подмастерья.

Из земляков Бенвенуто еще мог бы встретить в Фонтенбло своего тезку Челлини, но не поторопился засвидетельствовать ему свое почтение. Челлини имел славу довольно конфликтного человека и, что при этом практически неизбежно, отличного фехтовальщика. Можно быть отменным бойцом, не обладая горячим темпераментом, но нельзя обладать горячим темпераментом и не быть отменным бойцом. То есть, можно, конечно. Но недолго.

— Антонио!

— Бенвенуто!

— Позволь предствить тебе мою натурщицу.

— Оксана.

— Антонио Фантуцци к Вашим услугам.

Фантуцци немного походил на Белледонне. Тоже брюнет, тоже на вид лет двадцать пять или тридцать пять, стройный, хорошая осанка, сильные длинные пальцы с хорошо оттертыми пятнами красок. Холщовый рабочий балахон в более ярких пятнах. При рабочей одежде меч не носят, но меч — вот он, лежит на лавке у дальней стены рядом с модным черным дублетом. Живописец — не какой-нибудь грузчик, чтобы ходить и в пир, и в мир в рабочей одежде.

Конечно, Фантуцци сразу понял, что колоритная иностранка не просто натурщица. Но Бенвенуто наверняка писал свою даму, поэтому имеет право так ее называть.

— Как дела в Риме? Челлини говорит, правосудие свирепствует? — первым делом спросил хозяин.

— И левосудие тоже. Мне чуть руки не оторвали, — ответил гость.

— За что?

— За ересь. Писал лики ангелов с девушек.

— Звери, а не люди. Как руки? Писать можешь?

— Могу.

— Работы впереди лет на десять, деньги есть. Начинай хоть сегодня.

— Слушай, друг, мне бы к королю попасть.

— Зачем? Со мной работать не хочешь?

— Хочу-хочу, — Бенвенуто поднял руки, — Ты не подумай плохого. Тут такая история вышла…

И рассказал про русского приключенца, который поехал в Польшу за живой водой, а прокатился аж до Крыма и обратно.

Фантуцци хохотал, что чуть со стула не свалился.

— Вот так история. Нарочно не придумаешь. Напрочь уделывает даже побег Челлини из замка Святого Ангела. Будет тебе король. Он часто заходит на нашу работу посмотреть. Не каждую неделю, но часто.

— Поскорее никак?

— Не знаю. У короля дел полно. Через более близкого человека зайти… Через министров не советовал бы. У них тоже дела, а просителей очередь до горизонта. Через принца? Можно, конечно, но к принцу тоже просто так не попасть.

— Могу непросто попробовать.

— Мы, живописцы, можем привлечь внимание только кистью, — Фантуцци почесал подбородок, всерьез задумавшись.

— Давай, напишу кого-нибудь, — предложил Бенвенуто, — Но дамы у меня лучше всего получаются. Или чертежи. Мужчины без Божьей искры, а звери-птицы неважно.

— Вот! — Фантуцци даже вскочил, — Напиши Диану де Пуатье!

— Кого?

— Даму сердца принца Генриха.

Может быть, где-то первыми красавицами считают юных и непорочных дев, но при дворе короля Франциска его дама сердца, тридцатидвухлетняя тетенька Анна де Писле, герцогиня д’Этамп, оспаривала звание первой красавицы Франции у дамы сердца наследного принца Генриха, сорокаоднолетней бабушки Дианы де Пуатье. Жены короля и принца в этом соревновании не участвовали вовсе.

В то просвященное время, не путать с просвещенным, сорок лет для женщины это возраст «ты жива еще, моя старушка». Возраст, когда старшая дочь приносит внука. Вопреки природе, нестареющая Диана вошла в легенды своей вечной молодостью и неугасающим обаянием. Менее осведомленные придворные говорили, что она принимает ведьмовские зелья. Более осведомленные говорили, что она принимает холодные ванны утром и Его Высочество вечером. Те и другие сходились на том, что Диана не пользовалась косметикой. Ни пудрой, ни кремами, ни помадой.

Анна де Писле заинтересовала короля, когда он вернулся из заключения в темнице императора Карла. В то время она была фрейлиной при дворе королевы-матери, Луизы Савойской. Королева-мать открыто враждовала с «довоенной» любовницей сына, Франсуазой де Фуа и ее семьей и с удовольствием положила бы вместо нее в королевскую постель более лояльную даму.

Его Величество мог бы менять фавориток как перчатки, и время от времени дарил свою любовь другим красоткам. Но как в свое время прекрасная Франсуаза заняла его сердце на целых восемь лет, так и Анна уже четырнадцать лет как считалась официальной дамой сердца Франциска.

Король выдал Анну за Жана де Бросса, сына покойного герцога де Пентьевра. Вернул де Броссу все, что конфисковали у герцога де Пентьевра, подарил ему герцогства Шеврезское и Этампское. После свадебной ночи с первой красавицей Франции де Бросс уехал в Этамп и при дворе не появлялся.

Анна недавно запретила всем придворным художникам писать Диану. Конечно, без портрета бы Диана не осталась, живописцев и во Франции немало, и из Италии всегда можно выписать. Но Диана мудро решила, что не будет реагировать на этот запрет и не будет напоказ суетиться в поисках того, кто возьмется вот прямо сегодня, лишь бы назло Анне.

Бенвенуто, едва приехав в Фонтенбло, еще не стал придворным художником, под действие запрета формально не попадал и мог бы сказать, что он просто мимо проходил и случайно написал какую-то даму.

Поэтому он пошел мимо и написал даму. Серебряным карандашом на загрунтованном холсте. Маслом вышло бы слишком долго ради того, чтобы просто привлечь внимание.

Камердинер принца относился к Диане благосклонно и согласился передать портрет Генриху. Генриху портрет очень понравился, и он несколько дней таскал его с собой и показывал каждому встречному. В первую очередь отцу.

— Смотри, папа, это моя Диана, — сказал Генрих.

— Прекрасно, — ответил король, — Не могу понять, чья это рука?

Франциск разбирался в живописи и многих художников узнавал по стилю письма. Но на этот раз попался кто-то совершенно незнакомый.

— Это Бенвенуто Белледонне, знакомый Фантуцци по Риму. Говорят, ты просил какого-то московита привезти тебе из Рима доброго живописца.

— Я просил? Точно. Просил. Давненько уже. Кажется, лошадь какую-то обещал. И что он?

— Он привез и бьет челом.

— Кого куда бьет?

— Это их варварское выражение. Забавное, да? Означает, что он нижайше кланяется и просит королевской аудиенции.

— Надо еще посмотреть, что за художник. Для начала передай этому твоему Белледонне, пусть лошадку нарисует.

— Какую лошадку?

— Да любую.

Король мог бы и что-то другое заказать для знакомства, но у него у голове всплыли воспоминания про какую-то попытку украсть какую-то лошадь из королевской конюшни. Будь на месте короля Уважаемый Читатель, он бы тоже затруднился подробно вспомнить тот эпизод. Ведь у короля множество действительно важных дел, от которых зависит судьба мира, а не судьба коня и конокрада.

Получив переданное через пажа пожелание написать лошадку, Бенвенуто пришел в ярость.

— Какая несправедливость, черт бы их всех побрал! По кой черт он хочет портрет лошади от того, кто прекрасно написал портрет дамы! Он что, издевается? Это такие королевские шутки? Вчера даму, сегодня лошадь, завтра собаку, потом кошек с мышками?

— Успокойся, — посоветовал Фантуцци.

Он знал, что король выше того, чтобы мелочно издеваться над придворными. Бенвенуто не знал.

— Успокоиться? Да я скорее упокоюсь, чем успокоюсь! Я могу поразить портретом дамы. Могу написать ангела. Могу самого короля написать, пусть не шедеврально, но не хуже многих. Могу, в конце концов, написать дворец со всей перспективой и с тенями. Или орнаменты для декора. Как крепкий середнячок и твой подмастерье. Но зверей я пишу плохо. Понимаешь?

Фантуцци пожал плечами.

— Никогда не видел, чтобы ты писал зверей.

— Даст Бог и не увидел бы! Что я буду делать?

— Может, выпьем?

Вполне логичное мужское предложение по снятию стресса. Бенвенуто и так бы выпил, но не раньше, чем устал бы ругаться.

Фантуцци принес коньяка. Вино пьется просто так за едой. От душевных страданий принимаются более крепкие напитки.

После третьей рюмки Бенвенуто перестал ругаться и заплакал. Фантуцци послал подмастерье за рамой с холстом размером примерно в локоть. Понятно, что за день портрет коня в натуральную величину не напишешь. Общими усилиями, перемежаемыми тостами, они загрунтовали фон и наметили контур будущей лошади. Бенвенуто наметился рисовать лошадь в фас, а Фантуцци на своей половине холста в профиль, поэтому сошлись на «в три четверти».

Дверь в мастерскую распахнулась и ударилась об стену.

— Ее светлость герцогиня д’Этамп! — провозгласил паж.