Алексей Жарков – Жуть (страница 66)
Они миновали небольшую деревушку, свернули в лес, где нашли ручей. Там и устроились — под приятной тенью каштана. Все осталось позади: и пропахший страхом и нечистотами город, и пыльный Сумрачный тракт, и поросшие серым мхом бревенчатые дома, рядом с которыми они не увидели ни одного крестьянина. Карибу удавалось почти не думать о завтрашней ночи.
Он несмело поцеловал Элаю в белую щёку, когда она стелила на траву расшитое цветами покрывало. Девушка рассмеялась.
— Я и не верила, что ты вернешься, — сказала она. — Хотела, но это было так больно… надеяться.
У Кариба закололо в груди, от сожаления и радости одновременно.
— Мой дорогой… — она взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы. Щёки Кариба запылали краской, губы с жадностью откликнулись на поцелуй, неопытно и вначале даже неистово, грубо, но вскоре нашли тихую блаженную гавань в её устах.
Она выложила на покрывало свежие овощи, хлеб, сыр, печёночный паштет, поставила бутылку красного вина. Он расстегнул застёжку и скинул плащ, сел напротив Элаи, все ещё пылая лицом, опьяненный близостью, которую ждал так давно.
— Ты думал обо мне? — она склонила голову, лукаво улыбнулась.
— Да, — ответил он, чувствуя необходимость что-то добавить к этому «да», но не находя слов — у него не было опыта в подобных разговорах. Возможно, следовало сказать «да, всё время», но он подумал о времени, потраченном на оттачивание искусства владения мечом, молниеносной реакции, реанимацию безумных легенд и мифов, поиск ответов… он подумал о годах, проведённых в чужих землях и странах, и ложь — пусть и сладкая, ласкающая уши — не сорвалась с его губ.
— Не верь всему, что говорят, — лицо Элаи внезапно сделалось серьезным. — Обо мне… Не хочу, чтобы ты верил.
— Не буду даже слушать, — сказал Кариб.
— У меня были мужчины. Ты ушёл, а я пыталась жить… без тебя. И я никогда не спала ради…
— Молчи. Не надо.
— Я просто хочу быть честной с тобой.
Его пальцы едва заметно дрогнули. Он бросил взгляд на меч в лакированных ножнах, который висел на ветке.
— Иди ко мне, — попросил Кариб.
И когда она присела рядом, прижал к груди, крепко обнял.
— Мой мужчина, — прошептала Элая, уткнулась лицом в его плечо. Он почувствовал, что она улыбается. Прикрыл глаза, вспоминая вчерашнее утро.
Он миновал подъёмный мост, распахнутые ворота, облицованные глазированными цветными кирпичами. Массивная железная решетка была поднята — из поперечного отверстия свода ворот выглядывали заострённые прутья.
Из кордегардии навстречу вошедшему в город мужчине ступил караульный. Бойницы прищуренными глазами смотрели на мост: путник не заметил ни стрел, ни какого-либо движения.
— Здесь ворота всегда открыты? — поинтересовался он.
— Сейчас отсюда, скорей, бегут, чем стремятся войти, — сонно сказал солдат. — Верят, что зло вернётся. Раз ты здесь, то, наверняка, слышал. Молва хуже чумы.
— Ты, похоже, не веришь?
— Верю или нет — что с того? Одну ночь можно и отсидеться.
Незнакомец с откровенной неприязнью посмотрел на караульного. Тот никак не отреагировал. Повёл взглядом, зевнул. Ни нагрудник из вываренной кожи буйвола, ни торчащая из-за спины путника рукоять меча не заинтересовали его. Караульный кинул в рот горсть жевательного табака, спросил:
— Тебе куда?
— К градоправителю. Где его найти?
— Тоже хочешь сразиться со Спящим?
— Возможно, — холодно ответил путник.
— Что ж, дело твоё. Не самый приятный способ умереть, — караульный сплюнул под ноги. Поднял руку. — Выйдешь на площадь, увидишь ратуш. Там все и собираются.
Путник кивнул.
Выцветшее полотнище развевалось над караульней. На хоругви был изображён пёс, лающий на кругляш луны.
— Городом до сих пор Гиф правит?
— Он самый. А ты, видимо, здесь не впервые?
Незнакомец молчал.
— В ратуше градоправитель Гиф, в ратуше. Принимает сумасшедших вроде тебя, — сообщил солдат, вглядываясь в загорелое лицо незнакомца. Сон уже перебит — так почему бы не перекинуться парочкой слов. — Доченьку свою, Элаю, к золоту короля прибавить обещает. Как награду за убийство демона. Тебя не интересуют дочки градоправителей?
Путник не ответил, отстраненно смотрел на терзаемое ветром знамя.
— Хе! Старый идиот Гиф. Совсем свихнулся, когда пять лет назад потерял сына, — усмехнулся караульный, снова сплюнул. — Тоже мне награда! Девке уже почти двадцать пять. Ходят слухи, что не целочка давно, да и ложится под каждого второго. Золотишка лучше бы поб
— Прикрой рот, — не опуская головы, сказал путник.
— Ты это чего? — солдат проглотил коричневую жижу, закашлял. Выплюнул остатки табака. — Кому прикрываешь? Да я тебя сейчас в яму, как шпиона!
— Спрячься в своей будке, — бесцветные глаза вперились в караульного. — Ещё раз её оскорбишь — убью.
Солдат шагнул назад, потянулся руку к ножнам.
— Кого защищаешь? Шлюху эту? Тут каждый плешивый пёс о ней не прочь полаять, да и папашу не забудет. Недолго Гифу командовать — после завтрашней ночи не простят ему новой бойни.
— Что ж ты на службе у него делаешь? — Незнакомец обхватил рукоять меча. — Бежал бы, крыса. Или дележки ждёшь?
— Дело тебе, — караульный обнажил меч, но было видно, что нервничает. — Иди куда шёл. Умереть успеешь завтра.
— Ты назвал её шлюхой…
Путник рванул вверх меч, полоска клинка по дуге опустилась на солдата. Тот не успел даже дёрнуться. Отрубленная рука упала на брусчатку, сжимая мёртвой хваткой короткий меч. Караульный закричал.
Мужчина в кожаном нагруднике атаковал ударом в шею на всю длину руки. Караульный почувствовал невыносимую боль в горле, попытался посмотреть вниз, но подбородок уперся в гарду меча. Тёплая кровь лилась под кольчугу, пропитывая нижнюю рубаху. Через секунду он умер.
Кариб выдернул меч, оттолкнул ногой заваливающееся вперёд тело. Лезвие окрасилось карминовыми змейками, кровь хлынула на камни.
Из распахнутой двери кордегардии никто не появился.
Путник спрятал меч.
Когда он шагал к площади, рассматривая сверкающие позолоченные кресты на куполах костёла, его длинные чёрные волосы собрал в ладони ветер, словно пытаясь заплести косу, как когда-то Кариб играл с волосами Элаи.
— Отец говорил, что у ворот нашли мёртвого стражника, — сказала Элая, положив голову на живот Кариба.
— Люди паникуют, — осторожно ответил Кариб. — Совершают глупости.
Он полулежал, опершись на локоть. Они выпили вино, и Элая всё время болтала о разных пустяках, перемежая свои истории вопросами: вот она упоенно рассказывает про свадебные наряды герцогини Иззу, но неожиданно, не закончив фразу, кидается к Карибу с расспросами о его странствиях. Путешествовал ли он морем? Видел ли загадочные постройки, чьи стены сходятся на вершине в одной точке?
Кариб кивал.
Элая заметно захмелела. Её пальчики пробежали по ноге Кариба, от бедра к колену, потом поднялись к животу. Кариб замер, чувствуя как набухает плоть под обтягивающими шоссами. Он видел её волосы, разметавшиеся по его животу, и мог лишь гадать, как сейчас выглядит её лицо.
— У тебя было много девушек? — её рука опустилась на возбуждённый член, сжала его через ткань.
Кариб прикусил губу, тяжело выдохнул. Элая принялась осторожно его ласкать.
— Нет, — ответил Кариб, напряжённый и скованный.
— Зачем ты меня обманываешь? — Элая на секунду повернулась к нему, и он увидел улыбку и вызов на красивом лице. Вьющиеся русые волосы своевольными прядями ложились на белую кожу, скрывали левый глаз и часть губ. Когда Элая вынула шпильки, распустив длинные волосы, они словно перестали принадлежать ей, стали чем-то самостоятельным и живым — неуёмным водопадом, лианами из шёлковых нитей.
— Это правда, — сказал он. — Ни одной.
Кариб не врал. В свои двадцать четыре он оставался девственником. Невинные ласки с Элаей — поцелуи у стен города, осторожное изучение тел друг друга жаркими руками — так и остались единственной близостью. Он повидал много стран, много женщин: смуглых амазонок с чёрными, как уголь, сосками, предпочитающих в одежде лишь набедренные повязки; развязных портовых шлюх, возбуждающихся от звона монет; утончённых миниатюрных красавиц с раскосыми глазами в далёкой империи воинов, в которой он три года обучался боевым искусствам, из которой привёз свой меч. Несколько раз он слышал признания в любви. И как мужчина, порой страстно желал хоть несколько минут владеть чужим теплом, слиться в плотское кольцо, забыться. Но каждый раз отказывался, проходил мимо, слыша смех, упрёки или грязные обвинения в мужском бессилии или извращённости.
Так получалось. Что-то мешало ему. Он пытался представить, как тонкие пальцы коснутся его обнажённой груди, чьи-то губы прикоснутся к его щеке, а перед мысленным взглядом возникала когтистая лапа, рвущая кольчугу, полосующая плоть, покрытая кристаллами льда звериная морда… и этот холод свирепого дыхания, который промораживал костный мозг. Он не врал себе, что отказывается от плотских утех из-за любви к Элае, он даже не был уверен — любит ли её, равным счётом ничего не зная об этом загадочном чувстве, не имея даже мизерного опыта, не будучи сильным в словах и самокопании, лишь храня влечение к девушке, брата которой он убил. Убил ударом в спину, пока тот —