Алексей Жарков – Жуть (страница 48)
8.
Когда зашло солнце, а невидимые лёгкие раздули костры высотой в человеческий рост, на вкопанном в песок обломке бизань-мачты висело тело лже-невесты.
Его резали вдоль и поперёк ножами и кусками стекла, кроили на лоскуты примерно одинакового размера. Волосы с головы и подмышек сбрили, ступни и кисти отделили ударами тесака.
Переставший биться в агонии человек превратился в обрубок, исписанный перекрестием ран. Песок под столбом сделался чёрным от крови.
Руки мертвецов хорошо знали своё дело. Команда мясников — не матросов. Слышались грубые возбуждённые комментарии, тёмные лица с мутными глазами то и дело отодвигались, оценивая плоды движений острых граней.
Стигс, всё ещё разъярённый наглым обманом, тем не менее был доволен ходом работ. Гладкое женское лицо оказалось маской. Как только Рипей начал орудовать бутылочным осколком, она легко отделилась от разбитого в хлам настоящего лица.
Над планом мести не стоило даже ломать голову, он был рядом, лежал на поверхности, сам укладывался в прекрасную своей отвратительной изощрённостью картину.
Когда от мышц и костей отделили первый лоскут, голова жертвы поднялась, из горла вырвался хрип, потом подбородок ударил в исполосованную грудь. Душа несчастного селянина отправилась к жадному до прощения, но щедрого на проклятия богу.
Собранные куски кожи завернули в парусину, затем опустошили несколько бутылок пойла и спели песню о портовой шлюхе и одноногом моряке. Стигс отобрал двенадцать матросов, у которых остались пальцы на руках, и распорядился собрать на корабле кое-какой инструмент. От задумки капитана команда пришла в восторг.
Те, кто остались на берегу, бросили освежёванное тело на поживу чайкам и вернулись к кострам. Мягкий свет ложился на перепачканные счастливыми оскалами и кровью угловатые лица. В это время капитан с дюжиной свирепых мертвецов подходил к нижней деревне, куда уже успели вернуться люди. На спине одного из матросов болтался бурый от крови мешок.
9.
Прошло много лет.
10.
Вид перевёрнутых рыбацких лодок выбил из путника слезу. Наконец-то люди!
Вдоль берега он брёл третий день, а до этого была неделя, может две, в кишащих всякой гадостью лесах. У путешественника были мелко изрезаны руки и лицо, ужасно чесались от укусов шея, спина, да и вообще… То, что он пил до того, как начать выпаривать солёную воду, странно воняло и подозрительно пенилось.
Заблудиться в таких местах, постоянно слушать издевательский шум океана…
Но всё позади. Он вышел к деревне.
Казалось, что сил уже нет, но перспектива еды разворошила закрома энергии, о которых он и не догадывался.
Узкая, поросшая папоротником тропинка привела к одноэтажным хижинам и запаху человека.
Он ввалился в первую же калитку и атаковал выпотрошенную рыбёху, которая нагло болталась на леске между шестами. Жадно глотал солёное, не успевшее подсохнуть мясо и что-то мычал. Тут же была намечена следующая цель — плетёный кувшин и хлебная краюха на ступенях крыльца. Разумеется, он заплатит, деньги то у него есть…
Путник был уже на полпути к пище, когда с хрустом отворилась дверь. То, что он увидел, сбило его с ног. Он отшатнулся, выронил из рук кусок мяса, отступил ещё на шаг, споткнулся и упал. Забившись под забор, он не мог даже кричать. Ужас лишил его легкие воздуха, а разум мыслей.
У тех, кто вышел из дома, не было лиц. Складки, бугры, лоскоты, чёрные стежки… и где-то внутри уродливого рельефа серой, гниющей плоти прятались глаза… живые глаза.
Человек с похощим на обвислую, мёртвую задницу лицом увидел гостя, поднял руку и помахал.
Путник захрипел.
Хозяин пруда
Д. Костюкевич
— Что это за дрянь?!
Все трое остановились.
Палец Георгия ткнул в заросли тростника, из которых выбралось жёлто-зелёное создание. Ростом не больше метра, толстые конечности с массивными когтистыми ступнями и кистями, покрытый водорослями и мхом чёрный панцирь. В левой руке существо держало пучок стеблей.
— Это демон японского фольклора — каппа, — сказал Михаил. — Аналог нашего водяного.
Каппа зыркнул водянистыми рыбьими глазами, щёлкнул клювом, развернулся, зашёл по пояс в воду и нырнул.
— Не нравится мне всё это, — Тимофей положил руку на топор, покоящийся в кожаных держателях на груди. — Плохое место…
— Встретиться здесь — не наше решение, — напомнил Георгий.
— Но ждать-то придётся нам.
— Как сказал тот старик два дня назад? — Михаил нахмурился. Мутное стекло взгляда было приковано к пруду. — «Новый мир больше не нуждается в объяснениях. А старого уже нет».
Несколько больших пузырей всплыло на поверхность воды и лопнуло.
Трое путников разбили палатку с северной стороны пруда, возле водоспуска. Ландшафтный проект территории когда-то предусматривал системы ручьев, фонтанные насадки, рокарии, альпийскую горку и многое другое, теперь представляющее лишь жалкую тень былой красоты пруда, даже не тень, а мёртвый гниющий памятник.
Когда-то здесь жили и отдыхали. Теперь…
Тропа проходила у края водоёма, виляя около крутого берега. С боков наседал лес — а там жил страх, там царствовали демоны. В километре от пруда особенно буйствовал мексиканский демон Ксипе-Тотек, устроившись на раскопанных ракшасами могилах старого деревенского кладбища — плешивого островка в шерсти леса. О крови здесь речи не шло, и поэтому демон орал и вопил, довольствуясь некрофилическими актами с трупами, изъеденными личинками и насекомыми.
Лишь близость тропы охраняла палатку. Пока. И не от всех.
Голова каппы показалась над гладью озера. Звёздное небо отражалось в воде, которая наполняла блюдцевидную впадину на макушке демона. Костер у палатки превратился в кучу тлеющих головешек. Каппа причмокнул из-под костяного клюва-носа. Он чувствовал сон людей, размеренные удары сердца, манящее движение тёплой крови.
Очень скоро пульсация чужой крови заглушила все мысли, эхом застучала в висках. Теллех (так его звали другие каппы) был безумно голоден, голоден до человеческой «начинки». И не желал больше ждать.
Каппа оттолкнулся от дна крепкими ногами и нечеловеческим прыжком опустился на влажную траву берега. Где-то вдалеке родился и пронесся в ветвях крик яра-ма, лесного демона, не желающего спать без трапезы — крови. Теллех мысленно увидел этого маленького австралийского людоеда с огромной пастью, способной проглотить ребёнка целиком, и улыбнулся: «Кричи, кричите все, кто ещё не обрёл власть над человеческим мирком, кто довольствуется лишь островками между миром живых и мёртвых, кричите, стоните, жрите зверей и птиц, редких тупиц, заблудших в чащу, где тьма уже разъела границы! Кричите, ждите полного слияния, а я набью брюхо прямо сейчас — властью воды, что бежит под тропой, властью тумана над щебнем тропы…»
К крику яра-ма примешался другой звук, больше похожий на вой огромной собаки. «И ты голоден, дахут! Чувствуешь: тропа — значит люди, значит — еда… Вой, дахут, вой, ящерообразный!» И дахут провыл ещё раз, подняв приплюснутую пасть к небу, приветствуя тьму оранжевым светом фасеточных глаз.
Потом наступила тишина.
Каппа сделал шаг. В этот момент палатку осветил изнутри слабый свет, вспыхнул, дёрнулся и застыл на ткани бледным пятном. Фонарик. Кровь в артериях жертв ускорила бег. Демон облизнулся, мягко опускаясь на четыре конечности.
Он решил немного подождать.
— Слышал вой?
— Жуть… может, катта?
— Каппа… Вряд ли. В лесу кричали… может, волк, может, дахут… может, сам сатана.
— Или запутавшиеся в ветвях духи.
— Не слышал о таких.
— Есть поверье в Нигерии. Перезакрепи фонарь — в глаза бьет. А Гриш даже не проснулся.
— Завидное качество, но вряд ли способное уберечь. Разве что рассудок…
— Как думаешь, до города далеко?
— Кто знает… Нужны карты. И информация. Похоже, что в двинутом мире эти вещи на вес золота.
— Ещё надежда. И оружие. А золото — говно. Уж если выбирать, то серебро. Отлитое в пули.
— Говно или нет, а за золото мы собираемся купить информацию и, если повезёт, пару огнестрелок и карту.
— Надеюсь, они доберутся. Гриша их знает?
— Вроде как… выбирать не приходится.
— Что есть, то есть. Слышь, Миха, ты меня про японских водяных просвети. Плещется ведь где-то рядом, не по себе…