Алексей Жарков – Жуть (страница 29)

— Не о чем, — сказал он. — Кроме смерти — не о чем.

— Вот чудак! О жизни пиши! Как «Землянку», пффф, поём душевно. О самогоне жгучем, о медсёстрах да мотористках, о неверующем в приметы Евлампове, который бреется перед вылетом — и хоть бы хны. О барашке, которого Гоги на соляру выменял, и которого девки себе забрали, на откорм будто бы… Юр, да хоть о небе напиши.

— Зачем? Если над всем этим смерть. Если не вернусь, то — зачем?

Волк покачал головой, плюнул на бычок и щелчком отправил в темноту.

— За самогоном надо идти, — сказал, завершая, — без командира теперь.

— Как моего стрелка звали, помнишь? — тихо, словно в тревожную пустоту, спросил Устюгов. На Волкова он не смотрел.

— Эм… как-то… на «чэ»…

— Константин Чумазов.

— Точно, Чумазов, и что?

— А до него как стрелка звали?

— Слышь, пехота…

— Так же. Константин Чумазов.

— Да ладно, Утюг! Шутишь?!

— Не шучу… Сегодня в штабе проверил.

— Не, бывает же такое, ты смотри! Братья что ли?

— Нет, не братья. Друг мой, со школы…

Волков поднял брови.

— Учились с ним вместе… и знаешь что?

— Ну?

Устюгов сжал виски длинными пальцами правой руки, зажмурился на секунду.

— Я уж не стал Гусю говорить, но тогда… в училище, когда Чума носом клюнул… — Устюгов взял ТТ, встал, вложил пистолет в кобуру, расправил под ремнём рубаху и пристально посмотрел в глаза Волкову. — Не спасли его тогда, умер Чума.

Устюгов сжал губы, развернулся и пошёл в дом.

— Хрена… и чего? Утюг, не понял я ничего… А-а! — Волк махнул рукой, потёр затылок, надвинул пилотку и звонко свистнул: — Эй, пехота, а ну-ка сгоняй на склад за первачом для младшего офицерского состава. Да про своих там не забудь.

Несколько часов спустя Устюгов вышел из казармы, сделал несколько неуверенных шагов и, покачиваясь, стал ковыряться с ширинкой.

— Твою же, грёбаную мать… что ж за херня… это же надо было так…

Закончив, он поднял голову вверх и увидел звёзды, Луну, а под ними горбатые силуэты самолётов, выстроенных перпендикулярно полосе подходов в ровную, как на параде, шеренгу. Потёр лоб, икнул и двинулся к ним. Пошатываясь, добрёл до своего «Ильюшина».

Самолёт залатали, отмыли от крови… даже звёздочку механик успел подрисовать. Свежая, она ярче других отзывалась на тусклый ночной свет. «За того тощего, что пёр в лобовую», — подумал Устюгов. Подошёл ближе, провёл рукой по шершавому крылу, припал всем телом к фюзеляжу, упёрся лбом.

— Друг ты мой, дружище… Как же так? Мы с тобой, вот, стоим, и хоть бы что нам… а Костян, а он… в земле лежит…

Горло сдавило, он едва не заскулил.

— Эх, Илюша… Как же так?

Оттолкнул от себя покатый бок самолёта и, едва удержавшись на ногах, двинулся в поле.

— Стой, кто идёт? — испуганно выдохнул солдат.

— Свои… — пробормотал пьяный Устюгов.

— Стой, стрелять буду!

— Свои же, говорю, старший… старший лейтенант Устюгов, твою мать.

— Какой ещё Устюгов? А ну стоять!

— А ты мне, рядовой, не приказывай! — заревел лётчик и галсами пошёл в атаку на часового. — Стрелять бу-удешь? Ну дава-ай, немцы стреляли и ты попробуй, ну! Стреля-а-ай! Стреляй, что уставился! А-а-а, слабо? Тогда учись, смотри, как стрелять надо…

Устюгов нащупал на поясе ремень, большим пальцем сорвал язычок на кобуре, просунул руку под клапан и поднял перед собой чёрный, как зрачок ночи, ТТ. Снял с предохранителя, приставил к виску и нажал на спусковой крючок.

Оглушило, выжгло, освободило — и Устюгова не стало. Стреляная гильза вылетела в окно затвора, словно выброшенный из кабины пилот…

6.

Утро. Побудка. Построение. Взгляд на командира, капитана Акундинова, прибывшего ночью. Бодрый, ходит гоголем, как ни в чём не бывало, отбирает на вылет, гремит, будто танк:

— Волков — Захарцев, Кочубасов — Демьяненко, Гогиниешвили — Лапоч, Устюгов — Чумазов. Вольно…

Устюгов, как во сне, подошёл к капитану и с трудом заглянул в глаза.

— Утюг, самочувствие в норме? — отозвался командир.

— Так точно, — рявкнул, не задумываясь, не зная, что «так», а что «точно». Штурмовик капитана, гибнущий в пике? Небритый Акундинов, стоящий перед ним?

— Иди тогда, распишись за самолёт и жди команды.

— Есть.

Расписался, присел у самолётов. Григорьевич, механик, что-то бубнил про дутик, тросик нейтрализации радиопомех, настройки взрывателя… А в голове, как перекошенную патронную ленту пулемёта, заклинило «Устюгов — Чумазов». Он сунулся за папиросой, но в руках оказался «Тульский Токарев». Звезда на рукоятке, «С-С-С-Р», заряжен, снят с предохранителя…

…и семь патронов, вместо восьми.

Устюгов спрятал ТТ в кобуру, встал. Лямки, парашют, травинка во рту Григорьевича:

— Стрелок-то где твой?

— Подойдёт. — Устюгов сдвинул фонарь. — Подойдёт.

Ил-2 скользил над вражеской территорией на облегчённом винте. В ожидании зенитного лая, Устюгов напряжённо следил за сигналами ведущего и воздухом.

Первый залп — самый опасный, самый злой и непредсказуемый, как метнувшийся из темноты пёс. Откуда выпрыгнет? Куда будет целить клыками?

Не маневрировали, шли группой.

Ждали.

И вот пять или шесть чёрных шапок раскрылись левее на той же высоте — пять или шесть челюстей прокусили небо, и оно брызнуло чернильной кровью.

Теперь проще. Собак не спускают в одно и то же место, если их пасти по-прежнему полны лишь слюной. Промазал — надо поправить, примериться к юркому авиационному мясу. Так происходит почти всегда. Неписанное правило, байка неба, одна из многих. Садящийся в поле лётчик обязательно «найдёт» самолётом одно единственное дерево или полевую кухню, а артиллерист будет искать новую точку для выстрела, если предыдущей добычей стали облака.

Устюгов нырнул в тающие разрывы, немецкая артиллерия ударила правее.

Штурмовик проскочил.

Немецкая колонна спешила на помощь отступающим частям. Звено Устюгова атаковало врага с высоты четыреста метров — ударило бомбами по чёрному червю, состоящему из техники и людей. Застали врасплох: бомбы обрушились в наполненные пехотой кузова, в тесные прорехи между кабинами, в зазоры между сосредоточенностью и паникой. И только после этого червь остановился, распался, попытался размазать своё тело по зелёному полю.

Устюгов вывел самолёт из атаки, качнул крыльями и пошёл на второй заход.

Над колонной горящих грузовиков поднимались жирные клубы дыма. Уцелевшие машины рассредоточивались, по полю бежали солдаты.

— Не уйдёшь, сучье отрепье, — предупредил лётчик, поливая фашистов свинцом.

Пули прорыли поле. Перемешали землю, камни, зелень и людей. Устюгову удалось разглядеть размытые страхом лица, взрывающиеся кровью тела. Немцы ответили из всего, что нашлось под рукой, что могло стрелять: миномётов, танковых пушек, фаустпатронов, «эрликонов», автоматов.