Алексей Жарков – Время Энджи (страница 6)

– Двадцать часов тринадцать минут сто тридцать второго дня девяносто восьмого года.

– Короче, – опустил голову Эгер, – завтра не получится.

– Жаль, – вздохнул Никита. – В том отсеке столько всего.

Друг молча кивнул. Оба замолчали, Эгер снова взял шар и стал рассматривать его, как будто о чем-то размышляя.

– Я вот что подумал, – произнёс он. – Тот отсек… дверь, ведь она была припёрта чем-то изнутри, верно?

– Ну, – посмотрел на него Никита, – была.

– И замок там работал… и свет горел…

Искорки блеснули в глазах Никиты, он догадался к чему клонит друг, по спине побежали мурашки.

– Значит, – тихо продолжил Эгер, медленно разделяя слова, – там внутри кто-то был.

Глава 4. Иероглиф

Три раза они выходили за периметр: увертываясь от родителей, паковали рюкзаки, подбирали время, чтобы никто не заметил, доходили до башни, и три раза возвращались ни с чем. За «пятнашкой» шумело. Причем так тяжело и плотно, что им быстро становилось не по себе. В черных лабиринтах коридоров что-то зловеще гудело, отдаваясь в коленях, и сдавлено громыхало, позвякивая, и как будто стонало и всхлипывало. Догадываясь о том, кто это, но не зная, каким образом они производит подобные звуки, ребята робели, и, стараясь не показывать вида, подбадривали друг друга неестественно громким шепотом. О том, что надо бы, наконец, разобраться «с этими тупыми псевдами», раздобыть оружие и «навалять как следует», натравить культуристов и всякое такое. После чего разворачивались и тихо плелись обратно, оставляя позади себя Тритона, «015А», и наполненный сказочными сокровищами отсек. Затем, уже дома, Никита с Эгером грустно рассуждали о природе шума, возмущаясь, почему он так долго не проходит, а Миша убегала к своей птице.

В четвертый раз пошли без девчонки: спустились по шахте, проверили разбитого робота, на привале у башни поняли, что без Миши темнота почему-то выглядит чуточку страшнее, а звуки как будто наглее и резче. Однако, на этот раз впереди было спокойно и путь до «пятнашки» открыт. Повеселели, достали бутерброды.

– Ник, слушай, так что если там кто-то жил? – прошептал Эгер.

– Разумеется, там кто-то жил.

– Нет, я к тому, что там прямо сейчас кто-то живет.

– Эха, – закручивая бутылку с водой, сказал Никита, – триста лет прошло. Люди не живут так долго. Это невозможно.

– А ты помнишь, что Тритон говорил про временную яму? Что если в том отсеке тоже была какая-нибудь временная яма, и время там шло не так, как у нас?

Хмыкнув, Никита задумался.

– И типа там в отсеке не прошло столько времени, – прошептал Эгер, – тогда там может быть, вообще, еще живой прежний. Который типа не вымер… ну, в смысле, не улетел в космос…

Никита засопел. Такое вполне могло быть. Теоретически. Маловероятно, конечно, но если представить, что всё же было, значит они с Эгером могут встретиться с человеком, жившим три сотни лет назад. С представителем тех самых людей, которые создали Энджи, и, владея бесконечными знаниями обо всём на свете, могли, например, не просто пользоваться электрическим чайником, тупо найдя его в музее и подмагнитив голову от пылесоса, а даже отремонтировать его, если тот вдруг сломается. Потому что прежние сами придумывали такие вещи, производили и ремонтировали их. У Никиты перехватило дыхание, он даже перестал жевать.

– Тогда получается, что ты у него, ну типа, вещи украл, – трагическим шепотом продолжил Эгер.

Ника бросило в жар, еда сделалась горькой.

– И мне почему-то кажется, что ему это не понравилось, – нашептывал друг. – Мне бы вот точно не понравилось, если бы кто-то вломился ко мне в комнату и стыбзил мой любимый черный шар, пуговицы, бутылочку с порошком, нужную запчасть от домашнего робота, красивый брелок, ручки от шкафа и уголки. Понимаешь? Как ему теперь без всего этого жить?

Никита живо представил, как кто-то ворует его собственные вещи. Вспомнил, что он сам осуждал воровство, обещая самому себе и маме, что никогда до такого не скатится. И вот на тебе – скатился. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу и загораются от стыда щеки. Эгер этого не заметил, фонарик его светил в другую сторону, а сам он увлёкся развитием собственных предположений:

– Тогда весь этот шум, происходил потому, что разозлившийся прежний пытался найти ненавистных воришек. Обшаривал ближайшие пластики, бродил по туннелям, гремел там типа всякими своими устройствами, отстреливался от назойливых псевд. Может быть, эти твари его даже схватили, ну типа поймали и успели покусать, но он от них такой вырвался. Да еще и раненый, – с печальным вздохом закончил Эгер. – Представляешь, как он после всего этого озверел?

Никита сглотнул, и, переводя дыхание, едва слышно произнёс:

– У меня всё с собой… мы же отдадим, если что.

– Думаешь, он тебя простит? – хмыкнул друг. – После всего, что с ним случилось? Наверняка, если он заблокировал дверь, у него было и оружие. У многих прежних, я точно знаю, было оружие… а у них такое оружие – вжик и всё – ты кучка пепла.

– Тихо, – перебил его Никита. Ему показалось, что впереди что-то ухнуло.

Фонарики повернулись в сторону туннеля, свет разлетелся по стенам, оставляя посередине глухую черноту. Затаили дыхание, подождали.

– Короче, – Никита взял себя в руки, – история страшная, я испугался, пошли дальше.

Эгер молчал. Фонарик выхватил его лицо, сверкнули глаза, сжатые губы, и дрожащие ноздри.

– Пойдём, – ответил он, не моргая.

– Не волнуйся, Эха. Если что, у меня все вещи с собой, – повторил Никита, опуская фонарик.

Эгер не ответил.

У «пятнашки» свернули, сверились с аккуратными отметками Миши в карте. Никита всматривался в черноту, с каждым шагом убеждаясь, что света впереди нет. Сам тупик теперь не выглядел таким заброшенным и пыльным, как прежде. Пластик был разбросан шире, а дверь оказалась открыта и заблокирована грубым металлическим клином, вбитым у основания её механизма. Пол исцарапан. Шкафы открыты. Пусты.

Пятна света от фонариков метались по отсеку словно сироты, не находя ничего, что могло бы отозваться на их яркий луч отблеском интересной находки. Отсек был выпотрошен до предела, и теперь напоминал рваную промасленную обёртку от съеденного бутерброда. Никита сам не заметил, как зубы его сжались. Обидно, до ужаса обидно, в горле встал комок. Еще немного и от отчаяния выступят слёзы.

– Да не вой ты так, услышат, – прошептал ему Эгер.

У Никиты подкосились ноги, он опустился на колени. Из отсека вынесли всё, и ловить здесь больше нечего.

– Ник, Ник, – из соседней комнаты раздался возбужденный шепот друга, – иди сюда!

Никита вскочил и в три прыжка очутился рядом. Его лицо вытянулось от удивления, глаза полезли на лоб. Вдохнув, он никак не мог выдохнуть.

– Вот, – наконец произнёс он, выставляя вперёд фонарик, – я же говорил.

– Да, – согласился Эгер, – люди не живут так долго.

– А ты яма, яма… где мои пуговицы… Вот!

Перед ними лежало мёртвое тело. Такое старое и кривое, что походило на грязный истоптанный ковёр размером с небольшую вытянутую лужу. Даже череп успел каким-то образом сплющится, хотя в свете фонарика всё обычно кажется выпуклей, чем на самом деле.

– Это, походу, всё, что они нам типа оставили, – сказал Эгер, обводя лучом света окружавшие их стены.

Никита присел, всматриваясь. На мертвеце была одежда: серый комбинезон с капюшоном, останки ботинок, у которых один пластик разложился, а другой нет, и пояс. Никита протянул к нему руку и провёл пальцем по небольшому углублению.

– Ник, да ладно, – хмыкнул Эгер, – такой шмот… даже псевды не берут. Нам он точно не нужен.

– Эха, – отозвался Никита, – тут что-то есть.

– Ядовитый пластик, больше ничего, – Эгер переместился в другую комнату, его шепот отражался низким звоном от металлических стен. – Совсем ничего не оставили, гады. Даже лампочки как-то стырили. Ник, прикинь? Даже лампочки.

В комнате что-то ухнуло. Никита вздрогнул.

– Это я, всё нормально, – донеслось следом.

Оба застыли, прислушались – тихо. Никита поскрёб пыль на ремне. Это была тяжелая металлическая пыль, цепкая и неподатливая. Её нельзя было сдуть или смахнуть, но можно было собрать достаточно сильным магнитом.

– Эха, ты взял этот свой… отталкиватель? – спросил Никита.

С лёгким топотом из соседней комнаты вернулось пятно света, раздалось сопение, щелчок рюкзачного фастекса, шелест.

– Держи!

– Хотя нет, – неуверенно произнёс Никита, – мне кажется, ему это повредит.

– Да брось, Ник, ему уже ничего не повредит. Или ты собрался его на стену повесить? Мне кажется, твоя мама…

– Поясу, – перебил его Никита.

– Чо, – крякнул Эгер. – Поясу? Какому поясу?

Никита стал осторожно очищать пряжку. Тонкий слой слежавшейся вековой пыли покрывал весь труп, словно глазурь, сглаживая неровности и придавая ему неестественный, немного комичный вид, похожий на уродливый барельеф. Пыль не поддавалась. Никите с трудом удалось освободить от неё небольшой прямоугольный участок на животе мертвеца, где мальчишки увидели контрастную закорючку.

– Где-то я это уже видел, – произнёс Эгер, почесывая живот под скафандром.

– Я тоже, – кивнул Никита, – не помню только где.

Закорючка была сложной, похожей на две или три сцепившиеся в объятиях незнакомые буквы. Никита вынул из кармана небольшой ножичек и попробовал подковырнуть пояс. Ножичек выгнулся дугой.