Алексей Загуляев – Прерыватель. Все части (страница 11)

– Перехва́лите, Анатолий Борисович, – не удержался я, почувствовав себя неуютно. – Я уж, честно говоря, начинал жалеть в последнее время. Дело-то о карьере никуда не двигалось с места. Ни одной зацепки не находилось… До недавнего инцидента на почте.

– Но нашлось же. Я, Алексей, со своей стороны тоже пытался кое-что раскопать по поводу этого карьера.

– И что?

– Мутное дело. В восемьдесят третьем явно торопились его замять. Сначала было наших послали в Подковы, чтобы во всём разобраться. Но тут же из столицы пожаловали чины из КГБ. И дело перешло им. Так что даже ни единого документа, которые успели составить следаки из нашего отдела, не осталось в архиве.

– Да. Это-то в своё время и напрягло меня больше всего.

– Но одна ниточка всё же вывела меня на бывшего директора этого карьера, – продолжил Борисыч.

– На Гарина? – удивился я.

– На него самого. На Константина Георгиевича.

– Он жив?

– Живее всех живых. Затихарился в Билимбае. Это посёлок под Первоуральском.

– Далеко же забрался.

– Бросил всё в городе, включая свою семью, и залёг на дно, будто какой рецидивист. С чего бы ему бежать в этот медвежий угол?

– Что-то сильно напугало его, – предположил я.

– Или кто-то, – снова остановившись и утерев со лба пот, согласился Борисыч. – А ты знаешь, что перед этим мифическим оползнем дела́ на карьере шли из рук вон плохо?

– Нет. Мне помнится, что, наоборот, в семье у нас стали появляться лишние деньги. Отец мне даже на пятнадцатилетие купил спортивный велосипед. Знаете, со скоростями такой и с тонюсенькими колёсами. Я ещё собирался к нему из Перволучинска на работу в гости приехать. Но он запротестовал. Говорит, все спицы повылетают, потому что дорога тамошняя для таких колёс не предназначена.

– Деньги, говоришь? Это странно. Потому что карьер почти не работал. По крайней мере, официально. Дамба, через которую на Перволучинск дорога шла, стала разрушаться, не выдерживала уже гружёные песком «КамАЗы». Город составил смету, и получилось, что не выгодно эту дамбу восстанавливать – песок с гравием ремонта не могли окупить. Попытались проложить через лес подъезд до Лазарева – через деревню там одна ветка железнодорожная проходила для товарных составов, но и с этим не справились, бросили, не сделав и трети. Однако карьер не закрывали. И кроме того, как мы теперь знаем, обустроили на почте депозитарий. Спрашивается, ради чего работать в две вахты, если нет возможности вывезти куда-либо свою продукцию? Откуда деньги у Мистера Биста?

– Что?

Борисыч улыбнулся. Я попался на очередную его цитату.

– В общем, Алексей, – продолжил Миронов, – тебе бы съездить в этот Билимбай и хорошенько так потрясти Гарина.

– Непременно съезжу. В выходные. Управлюсь за два дня?

– Не управишься. Два дня только в один конец на поезде. Но на этот счёт ты не переживай. Я тебя подстрахую, когда вернусь из Перволучинска. Пару деньков подежурю в Подковах вместо тебя.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Как-никак, мы по «делу о японских часах» в одной упряжке до тех пор, пока начальство не прикажет упрятать его в архив. Так что ещё как минимум неделя у нас есть.

Наконец мы добрались до погоста.

Борисыч присел на лавочку, тяжело дыша и без конца вытирая с раскрасневшегося лица пот.

Я прополол могилу, успевшую немного зарасти травой с тех пор, как я был здесь последний раз.

Я думаю, что Миронов решил прогуляться больше из-за того, чтобы никто не помешал нашему разговору о его неожиданных сведениях о карьере. Впрочем, имена на плите он всё же внимательно прочитал и сверил со списком.

После этого мы вернулись в отделение. Время на часах стремительно приближалось к семи.

Я попытался снова дозвониться до Лены, но трубку на другом конце так никто и не взял. Я понимал, что с каждым часом упускаю возможность нашего примирения. Наверняка она ждала моего приезда и хотела смотреть мне в глаза, когда я буду объяснять ей, по большому счёту, малообъяснимые вещи. Меня это не смущало – я прямо сейчас готов был отправиться в город и всю ночь напролёт петь серенады под окном Лены. Но обстоятельства будто возвели стену на пути к Перволучинску. Да и сил у меня почти не осталось.

Борисыч всё то время, пока я висел на трубке, что-то записывал на бумаге и с жалостливым видом то и дело посматривал на меня, покачивая, словно автомобильный болванчик, круглой лысеющей головой.

– Пожалуй, пора, – сказал наконец он, видя, что я не могу оторваться от бесполезного телефона.

Я ожидал опять какого-нибудь афоризма, но Миронов к сказанному ничего не добавил.

Мы молча дошли до почты, по дороге прихватив с собой Марину. После отъезда Борисыча нужно было привести все помещения в порядок, чтобы прямо с завтрашнего утра Вера могла продолжить работу в обычном режиме.

В девять часов начало смеркаться. На востоке небо заволокли пока ещё далёкие тучи. В сумерках они были похожи на высоченные горы, начинавшиеся где-то за полосой леса. Потянуло прохладой. Пахло дымом от сгоравших берёзовых дров и густой прелью, доносящейся из болот.

Возле почты нас поджидал успевший подружиться с капитаном Пират.

Внутри здания мы провозились до темна – поставили на место коробки в архиве, заперли депозитарий и подвинули на место шкафы.

Нетленные мощи так и неопознанного мужика мы перенесли в мироновскую «шестёрку», предварительно накрыв задние кресла плёнкой. Я опять удивился видом раны на голове – она сделалась ещё меньше. В этот раз точно. Даже кости черепа как бы нарастали вокруг дыры, подобно тонкому льду. В судебной медицине я был не силён, и с процессами, которые происходят в организме после его смерти, во всех подробностях знаком не был. Может быть, так оно и должно быть, решил я и благополучно об этом забыл.

Марина бегала с ведром и шваброй, ворча по поводу худой крыши. Гороподобные тучи предвещали дождь, а это означало, что завтра утром опять придётся расставлять по залу и коридору тазики и расстилать тряпки.

Закончили мы в 22:20.

Пока стояли возле крыльца, ожидая, когда выйдет Марина, Миронов с загадочной улыбкой всматривался в фонарь. А потом ни с того ни с сего начал читать стихи:

– Нет, мы не стали глуше или старше,

мы говорим слова свои, как прежде,

и наши пиджаки темны всё так же,

и нас не любят женщины всё те же.

И мы опять играем временами

в больших амфитеа́трах одиночеств,

и те же фонари горят над нами,

как восклицательные знаки ночи.

Он замолчал, посмотрел на меня и зачем-то подмигнул.

Пират глухо гавкнул и завыл, тоже уставившись на фонарь.

– Бродский, – добавил Миронов. – Всё образуется, Алексей. Всё образуется.

В тот вечер я уже совсем не мог соображать, поэтому лишь задним числом, значительно позже понял, что этот стих Борисыч прочитал по поводу моей Лены и наших с ней временных затруднений, о которых каким-то образом догадался.

Когда Миронов уехал, я проводил Марину и еле доплёлся до своего дома. Кое-как сбросив с себя форму, я было потянулся к телефону, чтобы ещё раз попытать счастья, но быстро сообразил, что не смогу связать и двух слов, если Лена возьмёт трубку. Дополз до кровати, укутался в одеяло и провалился в чёрную бездну.

Глава восьмая

Снились мне летающие фонари, а по ним, похожий на толстую обезьяну, прыгал Миронов. Уцепившись за очередной фонарь, он смотрел на меня сверху и манил рукой, крича: «Цезарь! Цезарь! А у Ленки-то твоей прохудилось». Я силился ему что-то ответить, но из уст моих вырывалось только глухое «му». Потом я почувствовал, что стою босиком в тёплой луже, а внутри меня звонит телефон. Я посмотрел себе на живот и ужаснулся – в нём оказалась дыра, из которой ручьём, завиваясь в тоненькую спираль, вытекала кровь. «Мутанты», – смог наконец крикнуть я.

И проснулся.

За окном моросил дождь. Раскачивались почерневшие от влаги ветки деревьев. Повсюду шумело, шуршало и стучало. Сразу со всех сторон. Я подумал, что дождь каким-то образом проник и в мою спальню, но это был не он. Это кто-то гремел посудой у меня на кухне.

Я выскочил из постели, поискал глазами свою форму, но ничего, кроме джинсов и свитера, не нашёл.

Через минуту на пороге показалась Марина.

– Это ты кричал? – спросила она, вытирая руки о полотенце.

– А ты чего? – только это я и смог промолвить, с глупым видом уставившись на Марину.

– Ничего. С утра проведать тебя пришла. Ты ж вчера вообще никакущий был. Смотрю, у тебя и дверь на улицу нараспашку. Подумала, может, чего случилось. Зашла – а ты как убитый спишь. Тормошила тебя, тормошила – ни в какую. Послушала – дышишь. Ну, думаю, слава богу. Хотела уйти, но решила холодильник проверить. Открыла – а там шаром покати. Одёжка вся мятая-перемятая. Ты уж прости. Не удержалась. Покушать сготовила и форму твою стирну́ла.

– Спасибо, конечно, – медленно приходя в себя, пробормотал я. – Но не стоило.

– Да не переживай ты так. Не клеюсь я, лейтенант. Просто по-человечески жалко стало. Нужен ты мне больно. Хм.

– А который час?