Алексей Заборовский – Где погасли костры (страница 1)
Алексей Заборовский
Где погасли костры
Осень в этом году наступила сразу – без предупреждения, без бабьего лета, без прощания. Просто в один день небо обвалилось, и из него полилось. Уже третьи сутки моросило, не переставая, мелко, противно, с каким-то ожесточенным равнодушием. Автобус из района трясло по разбитой гравийке так, что я перестал различать, где кончается мое тело и начинается проржавелое кресло. За окном плыла одна и та же картина: черные мокрые деревья, серое небо, редкие столбы с проводами, на которых сидели вороны.
Вороны сидели ровно – я заметил это сразу, еще на подъезде. Не как попало, а через равные промежутки, словно по линейке. Будто ждали чего-то, высматривали. Я подумал тогда: показалось. С дороги всегда кажется.
Деревня встретила тишиной. На въезде, у покосившегося указателя с облупившейся краской, стояла чья-то собака. Я еще удивился: обычно здесь, бывало, свора выбегала, лаяла на колеса, бросалась под машину с дурашливой злобой деревенских псов, которым скучно. А эта стояла и смотрела в лес. Не на меня. В лес. И не лаяла. Просто стояла, поджав хвост, и мелко дрожала, хотя холодно не было – сыро, но не холодно.
Я вышел на остановке и пошел пешком. Чемодан на колесиках утопал в раскисшей глине, и я тащил его волоком, матерясь сквозь зубы. Мимо прополз чей-то УАЗик, старый, дедовский, с мутными фарами. Водитель не погудел, не остановился, даже не повернул головы. Я проводил его взглядом и увидел за машиной дорогу – пустую, длинную, уходящую в никуда.
В детстве здесь всегда кто-то был. В детстве дорога гудела.
Дом стоял на своем месте. Это было, пожалуй, единственное, что не изменилось. Тот же забор, только краска облупилась окончательно и кое-где штакетник заменен кусками фанеры. Та же калитка, только петли проржавели и визжали так, что закладывало уши. Тот же палисадник, только вместо цветов – высохшие стебли, которые никто не выдернул еще с прошлого года.
Я толкнул дверь. Запах ударил в нос сразу – плотный, тяжелый, въевшийся в стены. Запах старости. Так пахнет в домах, где долго живут пожилые люди: смесь лекарств, кислого молока, сырости от подпола и еще чего-то неуловимого, похожего на осенние листья, которые гниют в ведре. Я никогда не замечал этого запаха раньше. Раньше здесь пахло пирогами.
Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, усталой. За ней, в полумраке прихожей, я разглядел отца – он сидел на табурете, ссутулившись, и смотрел в пол.
– Приехал, – сказала мать. И это было не вопросом и не утверждением. Просто констатация. Как будто я мог не приехать и как будто это ничего бы не изменило.
Я обнял ее, чувствуя под руками остроту лопаток, которой раньше не было. Отец поднялся, хлопнул меня по плечу – рука у него была сухая и горячая, хотя в доме было зябко – и снова сел. Мать засуетилась, заговорила о том, что надо бы протопить баню, что картошку еще не выкопали, что зерно обещали, но кто его даст, зерно это…
Я слушал вполуха и смотрел на стены. Обои выцвели. Я помнил их яркими, с веселым рисунком, кажется, там были цветы или ветки. Теперь это были просто желтые разводы, и только в углах, где висели иконы, остались темные прямоугольники – призраки прежнего цвета.
Половицы скрипели под ногами. Каждая половица пела свою песню, я помнил их все: вот эта скрипит на три голоса, если наступить вон туда; вот эта, у печки, предательски поддается, и надо шагать шире. Но теперь скрип звучал иначе. Жалобно, что ли. Как будто доски жаловались.
Бабушка сидела в своей комнате, у окна.
– Бабуль, – позвал я. – Я приехал.
Она повернулась медленно, как под водой. Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, и я не сразу понял, видит ли она меня вообще. Она смотрела сквозь. Потом моргнула, и взгляд сфокусировался.
– Внучек, – сказала она. Голос сухой, как осенняя трава. – А ты в лесу никого не встречал?
Я замер. Вопрос был слишком четким для ее обычного бормотания. Обычно она говорила о войне, о том, как немцы бомбили, или о том, как председатель колхоза украл мешок зерна. А тут – лес.
– Нет, бабуль. А кого я должен был встретить?
Она помолчала. Перевела взгляд на окно, за которым чернел мокрый лес на горизонте.
– Ну и ладно, – сказала она тихо. – Не надо их встречать. Они теперь по краям ходят. Ждут.
– Кто ходит-то?
Но она уже снова уплыла куда-то, пальцы затеребили край платка, губы зашевелились беззвучно. Я переглянулся с матерью. Та только рукой махнула: сам видишь.
Не знаю почему, но я подошел к окну и посмотрел туда же, куда смотрела бабка. Лес стоял черный, мокрый, и в нем что-то было. Не то чтобы я что-то увидел. Скорее почувствовал: взгляд. Кто-то смотрел оттуда, с опушки или мне показалось.
В этот момент за окном, на проводах, каркнула ворона. Я вздрогнул. Ворона сидела не одна – весь ряд проводов был усеян ими, и все смотрели в одну сторону. На лес.
В тот вечер мы сидели на кухне. Мать налила чай, поставила на стол банку варенья – прошлогоднего, засахарившегося. Отец молчал, мать говорила о соседях: кто умер, кто уехал, кто запил. Список был длинным и однообразным.
А я думал о другом. Я думал о детстве. Я вспомнил, как мы, ватага пацанов, бегали в этот самый лес. Грибы, ягоды, костры. Особенно костры. Мы разводили их на поляне, у старого пня, и сидели вокруг, глядя на огонь, и нам казалось, что мы – центр вселенной. Человек пятнадцать нас было, сестры, братья, соседские ребята. Мы болтали до утра, пели песни под гитару, которую никто толком не умел играть, влюблялись, ссорились, мирились. И лес стоял вокруг, черный и огромный, но не страшный. Он был свой. Он нас слушал. Он нам помогал.
Я тогда чувствовал это, но не умел назвать. А сейчас, сидя на кухне с остывающим чаем, я вдруг понял: лес был живой. И не просто живой – в нем было что-то большое, доброе, древнее. Что-то, что охраняло нас, пока мы сидели у костра. Что-то, что радовалось нашему смеху. Хозяин. Так, кажется, называли его старики. Леший? Нет, не леший в смысле пугалки для детей. Хозяин. Дух места. Тот, кто дает земле силу. Кто делает так, что в этой земле растет хлеб, в лесу – грибы, а в людях – жизнь.
Я никогда не верил в это. До сегодняшнего дня.
– Съездим завтра на сушилку, – прервал мои мысли отец. Голос у него был хриплый, простуженный. – За зерном. Обещали понемногу давать.
Я кивнул. И тут же вспомнил, как утром, когда я только приехал, мать говорила про зерно. И как бабка бормотала про мешок, который украл председатель. И как вороны сидели на проводах.
– Хорошо, – сказал я. – Съездим.
Ночью я не спал. В доме было тихо, только ветер шуршал по крыше шифером да половицы вздыхали, когда дом остывал. Где-то далеко, на краю деревни, залаяла собака. Потом другая. Потом сразу несколько. Лай был странный – не злой, не испуганный, а какой-то отчаянный, будто они видели то, чего не должны видеть.
Я подошел к окну. На улице – ни огонька. Деревня спала, или скорее замерла. Черные дома, черные деревья, черное небо. И на фоне этого неба – фигура. На краю огорода, у самого леса. Стояла и смотрела на дом.
Я зажмурился. Открыл глаза. Никого.
Только ветер гнал по земле сухие листья, и в этом шелесте мне почудился шепот.
– Ты чего не спишь? – голос матери за спиной заставил меня подскочить.
– Да так… не могу.
Она подошла, встала рядом, тоже посмотрела в окно.
– Мам, – спросил я тихо. – А что бабушка говорила? Про тех, кто по краям ходит?
Мать долго молчала. Потом перекрестилась на темный угол, где висели иконы, и сказала:
– А то и говорят. Раньше у деревни граница была. Тут живые, там… другие. А теперь границы нет. Людей мало осталось, церковь закрыли, за порядком никто не смотрит. Вот они и подходят. Кто по краям ходит, а кто и в дома заглядывает.
– Кто – они?
– А кто ушел, да не ушел, – ответила мать. – Кого земля не принимает. Самоубийцы, пьяницы, некрещеные. Много их теперь развелось. И старые тоже… которые всегда здесь жили, да не умерли по-настоящему. Духи, одним словом, или предки. Не знаю, как правильно.
Я хотел спросить еще, но мать уже ушла, оставив меня одного у окна. А за окном снова залаяли собаки. И в этом лае мне слышалось одно: они уходят. Хозяева уходят а может уже ушли. И теперь на освободившееся место приходят другие.
Наутро отец завел УАЗик. Старый, дедовский, с проржавевшими крыльями и мотором, который кашлял, как туберкулезный старик. Мы поехали за зерном.
Дорога была хуже, чем я помнил. Колдобина на колдобине, ямы, наполненные водой, жижа, в которой колеса вязли по самую ступицу. Мы ехали молча, только мотор надрывался да дворники скребли по стеклу, размазывая грязь.
– Здесь раньше ферма была, – вдруг сказал отец, кивнув в сторону. Я посмотрел. В поле, в окружении бурьяна в человеческий рост, стоял остов огромного здания. Крыши не было, стены почернели, из пустых оконных проемов торчали кривые балки, похожие на ребра дохлого зверя.
– Свиноферма, – добавил отец. – Тысячи две голов держали. Работали в три смены. Я там молодым начинал.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.