Алексей Янов – Железный гром. Том 1 (страница 4)

Станила был почти на год младше и приходился мне двоюродным братом по линии родной тетки — сестры погибшего Яромира.

— Тогда уж, Град, и моего племяша Добрилу добавь! Щенков натаскивать будем! Сразу пятерых! — выдал перл Берислав и загоготал, раскрыв свой наполовину беззубый рот.

Зубы у местных, как я успел нет, не заметить, а лучше сказать осознать своей двуединой личностью, если и выпадали, то в основном не от кариеса. Чаще всего они выбивались в драках, при ударах. Многочисленные шрамы, полученные от холодного оружия вкупе с выбитыми зубами — все эти признаки сами по себе свидетельствовали о непростой биографии Берислава. Кстати говоря, через брата моей покойной матери он мне тоже являлся дальним родственником. Впрочем, я уже об этом говорил, так или иначе практически все население Лугово приходилось друг другу в той или иной степени родней.

И подобного рода выходы на охоту, что затеял для меня и наших братьев Градислав, являлись одним из важнейших элементов воспитания подрастающих воинов. Потому как на охоте подростков учили читать следы, устраивать засады сидя в болотных зарослях и кормя своей кровью комаров, использовать все доступные естественные укрытия, ну и, наконец, просто искусству убивать — убивать любое подвернувшиеся под руку животное — от птички-невелички до хозяина леса — медведя.

Как уже упоминалось, у славян воином считался каждый здоровый мужчина. Единственная градация — это разделение дружины по возрастному цензу — на взрослую, так называемую «отцовскую», и «младшую», что набиралась из отроков 10-12 лет. В мирное время «младшая дружина» помогала и прислуживала старшим воинам, а в военное — отроки получали боевой опыт и естественным образом вливались во взрослую дружину, заменяя собой павших в боях отцов. У нас на данный момент численность «младшей дружины» составляла 14 человек.

Посвящение в воины, а значит и возраст полной дееспособности по местным обычаям обретался в 13 лет у парней. Ритуал этот производился перед идолами богов на местном капище недалеко от поселка.

У девушек это событие происходило в тот год, когда они «роняли первую кровь», то есть часто в еще более раннем возрасте — в 12 и даже 11 лет. Точнее говоря, с началом менструального цикла они могли выходить замуж и тогда вместе с замужеством переходили во взрослую лигу, но понятно, что их права были не в пример скуднее мужских.

Также ясно, что 13-16 летние юноши, хоть и переводились в «отцовскую» дружину, но еще долго оставались там на вторых ролях, но, тем не менее, формально они уже являлись полноценными мужчинами и воинами.

Вот и «младшая дружина», в которой уже два года как состоял Дивислав подобным образом — походами и участием в охоте, периодически «обкатывалась» старшими воинами. Поэтому отказаться от участия в таких мероприятиях, при условии, что подросток здоров, было просто немыслимо! «Откосить» у меня не получилось, хоть я и попытался сослаться на слабость, что действительно имела место быть после перенесенной Дивиславом болезни. Просто я сейчас считал для себя более важным не охоту, а попытаться получше, с учетом нового опыта, разобраться в происходящем вокруг и, что не менее важно, наконец-то подружиться с собственной головой.

Доведенный местным квасом до несколько осоловевшего состояния, попрощался с брательником, направившись к Черну-Лучеславу — тоже брату своему старшему, но из нас троих родных братьев — среднему. Прямо, как в той сказке, как там?.. «было у отца три сына: старший — умный был детина, средний был ни так ни сяк, младший — вовсе был дурак!» М-да … в моем случае психом.

Лучеслава прозвали Черном из-за того, что мыться он не любил, точнее говоря делал это не так часто, как того обязывала делать его профессия. Большую часть своего времени он проводил в кузне, у кричных горнов, заготавливал древесный уголь, отчего цвет лица имел специфический, с налетом угольной копоти и нагара.

От иронизирования над собой грешным и братьями отвлек огромный, врытый в землю резной столб с вырезанным рельефным бородатым лицом — изображением бога Перуна. Сверху столба крепилось колесо — знак солнцеворота и бога Солнца — Ярилы. Рядом от этого культового места находилась изба волхва — Яролика, вся обнесенная врытыми в землю столбами с вырезанными на них тайными знаками и установленными поверху черепами животных. Самый высокий шест украшал череп ведающего медом бера — тотемом конкретно нашего и нескольких близлежащих поселков. В других поселках племени и у других «шаманов» были свои тотемные животные. Дивислав про эти дела знал многое и даже одно время задумывался стать учеником волхва, но у Дмитрия интерес ко всему этому носил чисто культурологический характер, не более того.

Волхв Яролик был сыном Яробуда и моим двоюродным дядькой. Да и сам дед Яробуд был не последним человеком — он являлся старейшиной Лугово, важное уточнение — только населенного пункта Лугово, в отличие от военного вождя, что командовал всеми вооруженными силами племени. В других драговитских поселениях были свои старейшины и волхвы. Последние, служители культа, чаще всего духовно окормляли целый округ, состоящий из нескольких деревень. Совет же старейшин решал глобальные вопросы жизни племени, чаще всего вопросы войны и мира, посильной помощи нуждающимся и т.п. — в общем, государственным устройством припятьских славян была «военная демократия» в ее чистом и незамутненном виде.

Сейчас из дома верховного волхва племени пела сопель и одновременно до моего слуха доносились ритмичные стуки бубнов. Всякого рода «камлания» на памяти Дивислава Яролик со своими присными (учениками и заезжими коллегами — волхвами) устраивал регулярно, чуть ли не еженедельно. Усмехнувшись про себя, вспомнив один анекдот про чукотского шамана, потопал дальше.

Наш в прямом смысле этого слова «град на холме» — Лугово представлял собой скопление полуземлянок и хозпостроек различного назначения с кучевой бессистемной застройкой. Хозяйственные строения устраивались поблизости от жилищ. Нередко хозяйственные и жилые постройки объединялись под одной крышей. В некоторых случаях хозяйственные сооружения занимали свободные от жилищ участки поселения. Повсеместно встречались ямы-хранилища, над которыми устраивались деревянные навесы.

Стены наземных частей жилищ были каркасно-столбовыми: вертикальные столбы переплетались прутьями и обмазывались глиной. Полы были земляными, плотно утрамбованными. Крыши двускатные. Внутри жилищ вдоль стен устраивались лежанки или скамейки, укреплявшиеся тонкими столбиками. В качестве отопительных устройств использовались простые очаги диаметром около метра, под которых промазывался глиной или выкладывался из небольших камней или крупных черепков. В некоторых жилищах наличествовали и глиняные печи, своды которых делались из глиняных вальков. Иногда для печей делалась врезка-подбой в одной из стенок котлована полуземлянки.

Из городища спускались вниз две извилистые тропы. Одна из них вела к речному причалу, притулившемуся у подножия холма, вторая сбегала к возделываемым полям и пастбищам, ответвляясь к ремесленной слободе, где производились гончарные изделия и железо. Металлургическое производство, по большому счету, находилось за пределами деревни, у подножия холма, но хлипким частоколом все же было обнесено.

Дивислав ни выплавкой кричного железа, ни кузнечным делом особо никогда не интересовался. Поэтому своей новой личностью мне захотелось еще раз взглянуть на применяемые местными металлургические процессы, попытавшись понять, что здешние горе-металлурги делают не так. Дмитрий о правильной работе кричных горнов в свое время кое-что читал и видел, а потому была надежда разобраться и с местными производственными затыками. Конечно, я мог бы предложить построить более современные печи, но опять же, опыт у Дмитрия в этом деле был все больше теоретический, в своих силах я был совсем не уверен, а у Дивислава, в свою очередь не было никакого авторитета у местных металлургов, его бы просто никто из них не стал бы слушать. Ну, или бы выслушали и ответили примерно также как Градислав — затрещиной. Поэтому, надо было попробовать, так или иначе, внедриться в коллектив литейщиков и кузнецов. Благо, там у меня средний брат трудился, а во-вторых никаких цехов и цеховых секретов еще не было и в помине, что должно серьезно облегчить задачу.

На единственной в деревне кузни периодически работало несколько человек, в том числе и наш средний брат. Если это важнейшее для племени дело доверить исключительно одному человеку, то по завершении очередного похода или неудачной охоты можно остаться без кузнеца, а значит и без железа, что было бы для племени совсем неприемлемым. Поэтому руду приносили в случае неудачи в добычи лесного зверя все охотники, на работе в кузню тоже допускались практически все желающие, конечно, если они к столь ответственному делу относились со всей серьезности, без баловства. Более того, на кузни ежечасно и днем и ночью кто-то находился. Если не брать в расчет всякий бред про духов огня, то цели вахт были весьма прозаическими — охрана имущества и поддержание огня. Все обитатели Лугово периодически для розжига очага обращались или к соседям или непосредственно в кузню. Так, понятное дело, было проще и быстрей, нежели самостоятельно добывать огонь древним способом — трением дерева о дерево. В общем, кузня и гончарня являлись одним из краеугольных мест сосредоточения общественной жизни. Двумя другими местами были дом вождя, дом шамана и общественная мыльня/баня — место, где люди стирали свои вещи и сами периодически мылись, последнее было актуально особенно в холодное время года, летом для этих целей использовались естественные водные источники.