Алексей Вязовский – Я Распутин. Книга третья (страница 2)
Да, у нас все получилось — ну так не зря столько готовились. Четыре толковых бабенки, “сосватанных” мне Манькой Шепелявой, трудились на местных фермах, обеспечивая молоком, маслом и сметаной дворцы и казармы Царского Села. Ну заодно и примечая, что где и когда происходит.
Аронову по кусочкам надергали форму конвойца — заказывать напрямую было слишком стремно, а “своему” портному я доверил только окончательную подгонку. И не потому, что не доверял, извините за каламбур, а просто там в форме такая куча тонкостей, что человеку со стороны, хоть бы и умеющему шить, ни в жисть не понять. Вон, был у нас возле университета клуб реконструкторов, на наполеоновскую эпоху бухали, так они о плетении этишкетов чуть ли не до драк спорили. Так и тут — малость в этих “выпушках, погончиках, петличках” ошибешься и все, опытный взгляд мгновенно разоблачит. А так-то портняжка был мой с потрохами — еще бы, я ему открыл путь к славе и процветанию, пол-Петербурга вслед за мной обшивалась. Ну, может не половина, а четверть, но тоже неплохо.
Семью тоже не стал в Питер перевозить, снял им дом в Царском. Митька мотался по всему городу, Варька тоже не отставала. Жаль, конечно, что их из дворца выперли, идеальная же позиция была, но хоть так…
Вышло все почти идеально — Аронов отвлек няньку болтовней, Лена в костюме молочницы подманила царевича леденцом-петушком. И мало-помалу увела за собой. Немного хлороформа, царевич спит. Алексея положили на молочную тележку, прикрыли соломой, заставили флягами и увезли.
А я тем временем сидел в Юсуповском дворце и трясся, поскольку поставил на карту все. И сорвись мой блеф — все дела пойдут насмарку, а я, в лучшем случае, в каторгу. И то не факт — могут и придушить, не доводя до суда.
Первым позвонил Дрюня и парой кодовых фраз сообщил, что все прошло удачно. Потом, правда, оказалось, что боевая группа чуть не засыпалась, когда дорогу тележке преградил шедший в казармы эскадрон желтых кирасир и проснувшийся было Алексей помахал им ручкой. Хорошо хоть Лена догадалась перед этим закутать ребенка большим клетчатым платком крест-накрест и цесаревича приняли за сына работницы с фермы…
Второй же звонок был уже из Царского, звонил, как ни странно, барон Фредерикс и голосом с визгливыми интонациями, совершенно необычными для него, потребовал моего срочного приезда. Вот я и приехал.
Государь был плох. Мешки под глазами, руки ходуном, постарел разом на десяток лет. Еще хуже с царицей — та ожидаемо впала в истерику и безутешно рыдала. Когда я появился в гостинной — даром что не бросилась мне на грудь, причитая, что зря позволила отселить Парашку с детьми. Умоляла простить и вымолить сына.
Меня же колотило ничуть не меньше — ничего ведь еще не кончено, все может сорваться в любой момент.
Совместный молебен немного всех успокоил, заплаканных княжон увели спать, когда примчался бледный Герарди и прямо в руки передал Николаю конверт.
В нем было письмо, составленное из букв, вырезанных из газет.
“Завтра в полдень подписать публично, в присутствии репортеров и послов, конституцию кадетов и передать всю власть избранной Думе. Ребенок будет передан обратно через три дня в полдень на одном из вокзалов. В противном случае… Время пошло”.
Царь поначалу просто не поверил.
— Нет, нет, этого не может быть! — и бросил лист, на который я с таким трудом ночью наклеивал буквы, прямо на пол.
Потом начал кричать. Лицо самодержца так покраснело, что я испугался — вот хватит его удар и власть передавать будет просто некому. Но нет, Николай выдержал первый приступ. Суета слуг, обморок Аликс, которая подобрала письмо…
Вот кому реально поплохело — начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Саввичу. Схватился за грудь, еле успели подхватить под руки.
— Никто! Слышите, никто — помазанник ткнул в конверт — Не должен узнать об этом. Всех слуг, нянек изолировать. Казаков запереть в казарме…
— Какой позор — рядом тихо вздохнул Федерикс, вытирая пот со лба платком
Следом разъяренный царь наорал на полицейских за то, что они до сих пор не смогли найти никаких зацепок.
— Может, привезти собак из питомника в Петергофе? — потерянно пролепетал Герарди.
— Если вы сами ни на что не способны, везите хоть собак, хоть кошек! Найдите Алексея! Сегодня же!
Полицейские гурьбой покинули кабинет, от греха подальше. Остались только мы с Федериксом да император, который неожиданно придвинул стул к окну, сел и прислонился к стеклу лбом.
— Если бы они попросили выкуп… Но конституция! Нет, России без самодержавия не выстоять…
— Ваше Величество… — начал было барон, но Николай только махнул рукой.
— Подите прочь!
Министр ушел, а я вот нет. Сел рядом, положил руку на плечо царя. Было ли мне его жалко? Было. Но Россию было жальче.
— Подпиши, бумага стерпит
— Ты еще тут?
— Где же мне быть?
— Я окружен предателями… — Николай закрыл лицо руками — Все бесполезно.
— Манифест от 17-го — продолжал нашептывать — Считай, та же конституция. Ну будет еще одна бумажка, большое дело. Как вернут Алексея и ежели похочешь, порвешь ее и всех делов. Жизнь сына важнее!
Царь отнял руки от лица, посмотрел на меня долгим взглядом.
— Великие князья не позволят подписать… да и маман
Как же ему тяжело даются решения. До последнего всегда тянет.
— Ежели сына по частям начнут присылать? Тогда что?
Николай побледнел, в глазах показались слезы. В кабинет зашла Аликс. Царица зачем-то переоделась во все черное, будто уже кого-то хоронить надо. В глазах у нее плескалось безумие. Сейчас она устроит Никсе… Надо валить.
— Пойду молится, чтобы Господь ниспослал мне видение о цесаревиче.
Николай и Аликс подняли на меня глаза. Видок у меня, надо думать, был еще тот — нечесаные с утра патлы, круги под глазами
— Прикажите в часовню никого не пускать.
Меня довели до двери с красивыми резными крестами, пропустили внутрь и затворили. Теплый свечной дух и запах ладана подсказал мне, что делать — я взял несколько свечей из ящичка, зажег их от лампадки перед иконой и поставил перед алтарем, а сам лег крестом на пол.
И заснул — организм от этой нервотрепки как выключился.
Сколько спал, не знаю, но свечи прогорели до конца и в темноте светились только огоньки лампад.
В коридоре мне навстречу поднялся Старков — молодой парень-лакей, знакомый мне с первого визита во дворец.
— Веди, Прохор. Было мне видение.
Новость пожаром пролетела по всему дворцу и по дороге я слышал, как шепчутся две горничные:
— Батюшка Григорий Ефимович всю ночь в молениях провел.
— Спаси бог, спаси бог…
Николай и Аликс сидели на диване, обнявшись и дремали, склонив головы друг к другу — наверное, так и не легли.
— Жив царевич, было мне видение, — сказал я, присев перед ними и взяв обоих за руки. — То правильно, что конституцию подпишешь — спасешь сына
— Где Алексей?!? — спросила царица.
— То мне неведомо, но где-то рядом, чувствую с ним связь.
*****
Думу от Манифеста о даровании конституции разорвало, как того хомячка от капли никотина. Тут, понимаешь, один парламент за другим разгоняют, на депутатов кричат, а Николай вдруг лично приезжает в Таврический дворец и в присутствии репортеров, сенаторов, послов, подписывает Манифест.
В последний момент все чуть не сорвалось по второму кругу. Владимир Александрович буквально бросился в ноги царю, отговаривая его и хватая за руки. Великий князь чуть ли не плакал, умоляя Николая повременить и дать время полиции. Царь нашел меня взглядом, я лишь покачал головой.
Под вспышки фотоаппаратов, мы прошли в зал заседаний, помазанник подписал Манифест, отдал его Головину.
Надо было видеть лица депутатов. История о похищении царевича так и не вышла за пределы Царского Села — никто ничего не понимал. Началась давка на балконе, где находились репортеры и публика, потом она перекинулась в зал — все хотели посмотреть, а что именно подписал Николай.
Надо было срочно публиковать и манифест, и конституцию. Но у нас был первый документ и только черновик второго.
Октябристы бушевали, Пуришкевич орал с трибуны, Шульгин и Балашев мутили в кулуарах, но явно согласованной позиции не имели. Все были в страшной растерянности. Слишком крутые перемены и никто к ним не был готов.
Заседать исключительно нашим с кадетами блоком я посчитал неправильным. Все-таки у октябристов полторы сотни голосов, да и начинать такое дело ссорой со Столыпиным не стоит. Последний, кстати, сам заявился на собрание, сел справа у стола. Как министр внутренних дел он, естественно, знал о событиях в Царском, но помалкивал.
— Заседание Сеньорен-Конвента Думы объявляю открытым — откашлялся Головин, посмотрел вопросительно на меня. На столах у всех лежал проект Конституции кадетов, отдельно поправки от небесников, которые составил Варженевский с приглашенными юристами. Разумеется, следуя моим ценным указаниям.
— Выборы должны проходить по цензовому принципу! — начал с самого важного Шульгин.
— Полностью согласен, Василий Витальевич! — в ответную атаку пошел я — Ценз предлагаю двойной — либо имущественный, либо образовательный.
— Это как?
— Недвижимое имущество на определенную сумму и окончание гимназии либо приравненных заведений, реальных училищ, например. Если проходит хотя бы по одному цензу — то может голосовать.
Парламентарии задумались — октябристам импонировал имущественный ценз, кадетам — образовательный. Столыпина устраивали оба варианта.