Алексей Вязовский – Столичный доктор. Том VI (страница 3)
САНКТЪ-ПЕТЕРБУРГЪ. Съ выигрышемъ въ 200 тысячъ послѣдняго тиража повторилась обычная исторiя. Въ то время как въ Петербургѣ оповѣстили, что онъ упалъ на билетъ коломенскаго извозчика Рухлова, «Кiевское слово» сообщаетъ, что 200 тысячъ выигралъ носильщик № 10, на вокзалѣ Кiевъ I (Кiевско-Воронежской желѣзной дороги) Н. И. Курышкинъ. Билетъ, будто бы, прiобрѣтенъ счастливцемъ-носильщикомъ года три назадъ въ одной изъ мѣстныъ банкирскихъ конторъ.
Когда личный помощник третий день отсутствует на службе, поневоле задумаешься. Не на кого возложить почетную обязанность выполнять рутинную работу, не с кем отправить нужную бумагу, чтобы срочно подписали и вернули. Короче, всё не так. К хорошему быстро привыкаешь.
Я понимаю еще – день, второй. Мало ли, может, завел всё же даму какую, нашел отдушину, чтобы лишний революционный энтузиазм было куда девать. Мне как-то не до того было. Медовый месяц, знаете ли, он много сил и времени занимает. Я бы и больше отдал этому занятию, но на службу ходить надо.
Из министерства – сразу на Сергиевскую поехал. Никаких яхт-клубов. Там пообедать без того, чтобы языками не зацепиться – большая удача. А нас и дома неплохо кормят. И компания намного приятнее.
Агнесс взвалила на себя нелегкий труд превращения нашего особняка в образцово-показательное семейное гнездышко. Для чего издевалась над прислугой, требуя от них неукоснительного соблюдения своих обязанностей. Думаю, легенды о благословенных временах, когда я платил более чем щедро в обмен на простые обещания работать хорошо, уже циркулируют среди угнетаемых сотрудников. Наверное, только то самое жалование и держит их на месте. Стараются, пыхтят, вытирают микроскопические следы пыли по углам и полируют паркет до состояния катка. И если поначалу я боялся, что дом превратится в подобие музея, то сейчас уже почти начал воспринимать это как должное. Оказалось, что в вышколенной прислуге очень много положительного.
– Здравствуй, любимая, – поцеловал я жену, вышедшую меня встречать. – Как ты тут? Не убила кого-нибудь из горничных? Не придется вывозить тело?
– Может, завтра, – засмеялась Агнесс, и я получил ответный поцелуй. – А ты? Как там казнокрады?
– Воруют потихоньку. Кстати, ты видела Николая? Где этот лодырь?
– Так он простыл, лежит у себя в комнате. Пьет теплое молоко с медом, дышит над чугунком с вареной картошкой.
– Похоже, злой волшебник украл у всех обитателей этого дома знания о наличии лекарств. Ладно, пусть накрывают к обеду, я переоденусь пока. Потом зайду, посмотрю, до чего доводит народная медицина.
Собрал после приема пищи саквояж, пошел к помощнику. В его комнату я заходил редко. В последнее время вообще перестал. Если сильно захочется подискутировать на бесполезные темы, то и без него собеседников найду.
– Ну-с, Николай Александрович, долго работу прогуливать собираетесь?
Семашко выглядел печально. Красные глаза, бледное лицо.
– Еще пару дней, что-то сильно прихватило, Евгений Александрович, – помощник закашлялся противным сухим кашлем, когда процесс облегчения не приносит, одни мучения. – Здравствуйте, кстати.
– И вам не хворать. Давайте, садитесь, послушаю вас.
Пока Семашко раздевался, я подошел к столу, посмотрел, что там в стопке книг. Пирогов, «Вопросы жизни», клинические лекции Боткина, Вирхов, «Медицина и теория эпидемий». Виллерме, Вальрас, первый том «Das Kapital», куда ж без него. Экономика и медицина. Не прекращает работать над своей революцией. Похвально. Так, а что это за журнальчик? «Новое слово». Солидное издание, на четыре сотни страниц с лишком. Редакция, подписка. Содержание за прошлый год. Ну, тут всё ясно, марксизм не прет наружу, но чувствуется. К стене пришпилена вырезка из газеты про «невиданной красоты и мощи фейерверк, явившийся апофеозом великолепной свадьбы князя Баталова». Помню, могём. Зря, что ли, китайских специалистов приглашал? Четыре вызова пожарной бригады от соседей – это вошло в легенды питерских огнеборцев.
– Как умудрились подхватить болезнь?
Семашко замялся, потом все-таки раскололся:
– Обливался холодной водой. А ведь до этого нырял в прорубь на Крещение – никаких последствий.
– Вы же неверующий?! – удивился я.
– В целях укрепления организма. Закаливаюсь.
– Оздоровились по самое не могу.
– Как вы изволили выразиться? По самое не могу?
Я выругался про себя. Так и прут из меня анахронизмы.
Послушал, чем дышит помощник. Одышка в покое, двадцать шесть. Не катастрофа, но мне для такого надо на колокольню Исаакия бегом взобраться. Экскурсия правой половины грудной клетки уменьшена, голосовое дрожание там же усилено. Перкуторно – притупление звука. Ну и дыхание жесткое, ослаблено, влажные мелкопузырчатые хрипы, плюс сухие. Температура – тридцать восемь ровно.
– Бронхопневмония, Николай. Знакомо ли вам это слово? Встречается в сочинениях Фридриха Энгельса?
В ответ я услышал новую порцию надсадного кашля.
– Вам бы только высмеять чьи-то убеждения. Я уже начал пить стрептоцид.
– Похвально. Надо было с самого начала, вместо чугунка с картошкой. Может, помогло бы.
– А если это обычный бронхит? Обойдется?
– В переводе на общечеловеческий – скорее всего, туповатый начальник ошибся, а у нас типичная ерунда?
– Это как?!
– Все болезни, товарищ Семашко, делятся на ерунду и крах. Первое лечить незачем, само пройдет, а второе – бесполезно, потому что уже поздно. Собирайтесь, поедем фотографироваться под икс-лучами.
Спасибо профессору Рентгену за эпохальное открытие – с его помощью доказать свою правоту в клинических разборках иногда становится намного проще. Правосторонняя бронхопневмония во всей красе. Подарю потом Семашко. Фотография четырнадцать на семнадцать дюймов, с наивной надписью «На память». А пока лечить надо. Не нравится он мне, какая-то чуйка свербит, что кончиться это может не совсем хорошо. А Николай нужен не только мне. Надежды через несколько лет, когда наберет нужный вес, обрастет связями и переболеет болезнью левизны, пропихнуть помощника на свое место, а потом и выше, никуда не пропали. Пусть работает, ему это нравится. А помрет молодым и красивым, оставив после себя непонятные прожекты, так никто и не узнает, какой потенциал был у этого юноши. А тараканы в голове – так у кого их не бывало по молодости?
– Агнесс, любовь моя! – я позвал супругу, изложил ей проблему. – Найдите ему сиделку, а лучше медсестру. Обеспечить уход. Комнату пусть уберут и проветрят. Я… скоро буду. Экипаж забираю.
И поехал к военным, которые творят вместо меня лекарство, что разделит медицину на «до» и «после». Места знакомые, я тут много раз шороху наводил. Думаю, кое-кто уже начал надевать подгузники к моему приезду. Никого не бил даже, ни одного человека не посадил. Убеждаю по мере сил и возможностей. Я же не главный начальник, так – консультант. Пенициллин нам всем нужен, а эти не очень ответственные люди продолжают надеяться на помощь потусторонних сил. Мол, если не соблюдать установленные правила, то может и пронести. Пронесет, конечно, добежать не успеете. Ведь я, такой нехороший, не предупреждаю заранее, и нещадно штрафую. Систему поощрений я творчески развил, и теперь совершенно негуманно в передаче личных финансов участвует и руководитель провинившегося. По двойному тарифу.
Лаборатория занимается тем же, чем Антонов в одно лицо мучился. Рутинной и совершенно нетворческой деятельностью: немного изменить условия, произвести опыт. Та же петрушка с другими штаммами. Результат записать, повторить с несколько измененными условиями. Вколоть кроликам. И опять по кругу.
Нельзя сказать, что всё плохо – даже сумма штрафов неуклонно снижается, что меня радует несказанно. Оборудование нормальное завезли, до ума его почти довели, сотрудники уже не смотрят на всё это с немым вопросом в глазах «А что с этим делать?». Увы, пока стабильной культуры плесени как не было, так и нет. Вернее, не совпадают эффективность и долговечность. По отдельности есть, а вместе не срастается.
Заведующий лабораторией встретил меня как очень высокое начальство: изменил цвет лица на помидорный, и начал есть глазами, вытянувшись во фрунт. А ведь не по объявлению набрали, доктор медицины, специалист по плесеням, грамотный, исполнительный. Но раболепство это не вытравить просто так. Я уже даже бороться не пытаюсь. Взрослые люди, а все изображают персонажей рассказа Чехова про толстого и тонкого.
– Георгий Севастьянович, давайте быстренько доклад. Я тороплюсь.
Да, знаю, мне с нарочным еженедельно присылают. Но когда сюда приезжаю, всегда выслушиваю устную версию. Мало ли что могли пропустить, а на словах потом скажут. Да и поддерживать репутацию людоеда приходится.
Послушал, покивал с задумчивым видом. Резюме: мы на правильном пути, но когда финальная точка, сказать не можем. Как и ранее.
– Отмерьте-ка мне двадцать доз, – как можно безразличнее сказал я, предварительно задав пару-тройку вопросов по отчету.
– Э-э-э-э-э, – завис завлаб.
Согласно мной же утвержденному перечню правил и запретов, я пытаюсь грубейшим образом нарушить кучу приказов.
– Для клинических испытаний на добровольце, – добавил я.
– Но надо оформить подобаю…
– И вы мне предлагаете это сделать? – спросил я, вызвав еще большую интенсивность пунцового окраса лица завлаба. – Пришлете нарочного с бумагами. Протокол оформим потом, по результатам.