Алексей Вязовский – Кубинец. Том II (страница 20)

Наконец, мы прибыли в Баия Бланка. Город встретил нас густым туманом и моросящим дождём. Альфонсо бросился к расписанию автобусов, но вернулся уже никуда не спеша: рейс до Барилоче намечался почти через сутки. Делать нечего — мы пошли в гостиницу, находившуюся здесь же. Старый, неуютный отель, с обшарпанными стенами, скрипучими полами и запахом плесени, предназначался, наверное, для торговцев скотом из тех что победнее. Но выбирать не приходилось. Искать что-то другое, может, и получше, никто не хотел. Желаний осталось совсем немного: оказаться в сухом месте, поесть хоть чего-нибудь горячего, смыть с себя дорожную грязь и лечь спать. Неплохо бы получить это одновременно. Так что ночевку в общей комнате мы восприняли как избавление, а разогретый для нас рис с тушеной говядиной показался пищей богов.

Утром я проснулся рано — клопы спать не дали. Я заметил их ещё вечером, но надеялся, что обойдётся. Увы, моей кровью они не побрезговали. Умылся под рукомойником в коридоре и сел поближе к окну. Решил продолжить читать «Вымыслы». Хорошая книга, с каждой страницей нравится всё больше. Особенно впечатлил рассказ о расходящихся тропках. Интересно, что сказал бы сеньор Борхес, услышав мою историю? Наверное, написал бы о ней что-то с очередным заковыристым сюжетом.

— Что читаешь? — спросил Фунес, отчаянно зевая и продирая глаза.

— Точно хочешь узнать? Слушай, — тихо ответил я и перелистнул страницу назад. — «Первое мое воспоминание о Фунесе очень четкое. Я вижу его в сумерках мартовского или февральского дня восемьдесят четвертого года. В том году отец повез меня на лето в Фрай-Бентос…»

— Нашел всё же, — хмыкнул Фунес. — Бывал я в этом Фрай-Бентос. Та ещё дыра. А рассказ хороший.

В ожидании автобуса ходить и осматривать Баия Бланку не хотелось. Во-первых, все устали. Во-вторых, шел дождь, и не летний, как стоило ждать в это время, а противный и затяжной. Так что мы сидели в своем шикарном отеле и просто бездельничали. Нет, сначала позавтракали. Говядина здесь хорошая, этого у Аргентины не отнять.

Ближе к обеду мы наконец сели в автобус. Старый и громоздкий междугородний монстр, повидавший, судя по внешнему виду, не одно поколение пассажиров и многие тысячи километров. Красили его как минимум трижды, наверное, в цвета компании-перевозчика. Я различил под нынешним белым синий и зеленый слои. Багаж мне сдавать никуда не понадобилось: чемоданчик с одеждой и бельём неплохо уместился и под сиденьем. Зато переживать не надо, что ему ноги приделают. Я устроился у окна в надежде глазеть по сторонам.

Меня сразу же удивил пёстрый состав пассажиров. Рядом с крестьянами в простой одежде, ехали богато одетые молодые люди, которые, судя по обрывкам разговоров, собирались отдохнуть на озерах и сплавиться по реке. Их смех, беззаботные лица, дорогие сумки и чемоданы, сложенные в багажном отделении, резко отличались от усталых и обветренных лиц крестьян. Будто картинка к лекции «Аргентина — страна контрастов», с рассказом, как богатство и нищета существуют бок о бок, не замечая друг друга.

Пейзаж за окном оказался однообразным до уныния. Бескрайние, выжженные солнцем равнины, редкие кустарники, кое-где — стада коров, казавшиеся крошечными точками на горизонте. Казалось, что автобус стоит на месте, а за окном ничего не меняется, и только выбоины на дороге говорили об обратном. Часы тянулись медленно, и я чувствовал, как меня снова охватывает тоска. Читать не хотелось: постоянно пытаться поймать глазами текст в прыгающей книге удовольствия не добавляло.

К вечеру автобус остановился на ночёвку в Чоэле-Чоэль. Если бы просто заехали и двинули дальше, как с десяток раз в течение дня, и не запомнил. Небольшой, пыльный городок, затерянный среди бескрайних равнин, близнец таких же потеряшек вдоль дороги. Пассажиров разместили в крохотной гостинице, старой и неустроенной, с запахом затхлости и подгоревшего жира. Наше прошлое пристанище в Баия Бланке сразу показалось на ее фоне венцом роскоши.

Я вышел на улицу, пытаясь подышать свежим воздухом. Засиделся за день, надо ноги размять перед сном, может, удастся уснуть побыстрее. Я неспешно прогуливался по главной улице, освещённой тусклыми фонарями, и вдруг услышал голоса. Двое мужчин разговаривали по-русски. Моё сердце ёкнуло. Русские? Здесь? В такой глуши?

Я заинтересовался этим и подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания. Мужчины выглядели как обычные русские крестьяне: оба с бородами, в длинных, поношенных рубахах из домотканой материи, обуты в высокие сапоги. Их лица, покрытые морщинами, были загорелыми и обветренными, глаза — светлыми и ясными. В разговоре один из них упомянул Божью Матерь, и оба они, словно по сигналу, перекрестились двумя пальцами, на старообрядческий манер. Моя догадка подтвердилась. Староверы. Русские староверы в Аргентине. Мир, как оказалось, полон сюрпризов.

С этими ребятами надо поосторожнее — по крайней мере в моей прошлой жизни я запомнил их нелюдимыми и обособленными. Ехали как-то через их деревню, попросили воды попить, так кружку, из которой мы пили, они выбросили без сожаления.

Я подошёл и поздоровался с ними. Немного непривычно после стольких месяцев сплошного испанского, на котором я даже думать начал, но ничего сложного.

— Мир вам, братья,— поприветствовал их я, и они повернулись ко мне.

Мужчины не показали никакого удивления, словно встретить соотечественника в аргентинской глубинке было для них обычным делом.

— Господь с тобой, путник,— ответил старший красивым приятным баритоном.— Ты откуда такой? На наших не похож, а говоришь чисто.

— С Кубы,— сказал я.— Еду в Барилоче.

— А мы живём в Офире, сто с лишком вёрст отсюда,— объяснил он.— Место нам выделили власти. В этих краях много наших. А ты что здесь делаешь, брат? Что привело тебя сюда?

И я, неожиданно для себя, вдруг начал рассказывать свою историю. О войне, о лагере, о мести, о клятве. О том, как искал Эйхмана, и как его настигла смерть. О своей семье, о Люсии, о неродившемся ребёнке. Слова сами вырывались наружу, будто я наконец-то нашёл тех, кому мог довериться.

Пока они слушали, я не заметил в их взглядах ни капли сомнения, будто переселяющиеся в другие тела через полтора десятка лет встречаются им если не каждый день, то несколько раз за жизнь так точно. Вздыхали, крестились, но не сомневались.

Когда я закончил, они снова перекрестились.

— Услышал, значит Господь молитву твою,— произнес он.— Как сказал Исус, если бы ваша вера была с горчичное зерно, то и гора бы передвинулась. Значит, придётся тебе выполнить своё обещание.

— Ваше благословение мне пригодилось бы. Путь мой непростой.

— На злое дело благословения не даём. А если путь твой — за правду, так Господь укрепит, — и он широко перекрестил меня. — Мир тебе. И душу береги.

До сих пор молчавший второй старовер вдруг добавил:

— Злоба человека высушит. Не дай ей войти, брат.

— Иди с Богом, путник, и не забывай, кто тебя послал сюда, — сказал старик и замолчал.

Я поклонился им, развернулся и пошел назад, вытирая рукавом слезы, бегущие по щекам.

Глава 12

Утром вчерашняя встреча со староверами казалась сном — слишком уж ненатуральным всё смотрелось при дневном свете. Зато спал я как младенец — ничего меня не тревожило, даже скрипучий топчан и храп соседей. С восходом солнца всех желающих продолжить путешествие начали зазывать в автобус. Я быстро умылся, купил на площади лепешку с сыром и полез на свое место, понемногу откусывая, пока поднимался по ступенькам. Не прошло и четверти часа, как собрались все, и наш транспорт снова тронулся в путь. Слова старика, что Господь укрепит на пути за правду, но злоба человека высушит, звенели в ушах, смешиваясь с шумом автобусного двигателя.

Сегодня пейзаж казался не таким унылым. Со скуки начинаешь замечать любые мелочи. Вот появились холмы, сначала одиночные, но совсем скоро дорога уже вовсю петляла между ними. А к полудню на горизонте я увидел синеватые вершины гор. Затем показались озёра, их гладкая поверхность, словно зеркало, отражала небо. Будто мы попали в другой мир, не похожий на выжженные солнцем равнины, которые мы проезжали вчера.

Через несколько часов автобус остановился у заправки. Естественно, я вышел со всеми остальными. Любая возможность размять ноги стоит того, чтобы ею воспользоваться. Воздух здесь, на юге Аргентины, заметно прохладнее, чем на Кубе, свежий, с запахом каких-то трав и влажной земли. Мой взгляд упал на сосны, что росли вдоль дороги. Высокие, стройные, с тёмно-зелёными иглами. И тут меня вдруг осенило: этот пейзаж здесь совершенно русский. Сосны, прохладный воздух, ощущение бескрайних просторов. На мгновение я почувствовал себя, словно перенёсся куда-то далеко, в те места, где когда-то жил, где говорили на другом языке.

Как раз в эту секунду на ветки одной из сосен села стайка зелёных попугаев. Яркие, крикливые, они сидели, щебеча что-то на своём, птичьем языке. И их появление, такое неожиданное в этом «русском» пейзаже, тут же напомнило мне: отсюда до России очень далеко. Я в Аргентине, на другом конце света, и все мои воспоминания о прошлом, о России, о Гаване — всё это лишь эхо, почти нереальное. Моё настоящее здесь, среди этих сосен, под чужим небом.