Алексей Воронков – Харбин (страница 6)

– А что ж от семьи-то уехал? – чтобы остановить поток тех самых крамольных мыслей, спрашивает он бородача.

Тот тяжело вздыхает.

– Да вот решил поглядеть, как там у океана люди живут, – проговорил он. – Говорят, жизнь там вольная – не в пример нашей. И земли столько, что некому её обрабатывать. Если что, туда и перевезу семью-то. Но прежде всё же надо поглядеть…

Хитрый ты Митрий, усмехнулся про себя Александр. Впрочем, настоящий хозяин и должен быть таким. Прежде чем отрезать, семь раз отмерит. Только хочу тебя разочаровать, мил человек: и на Дальнем Востоке нынче та же петрушка. И там НЭП прикрыли, и там полным ходом идёт раскулачивание. Отсюда и крестьянские бунты по всей стране. Что-то будет дальше?..

Открылась дверь и на пороге в сопровождении молодой дамочки, одетой в новое габардиновое пальто с лисьим воротником, и военного появилась толстая пожилая тётка, замотанная в козью пуховую шаль.

– Ой, здравствуйте, люди добрые! – протискиваясь в купе, громко проговорила толстуха. Увидев, что там одни мужики, немного сконфузилась и с упрёком глянула на стоящего за её спиной молодого человека в длинной шинели и нахлобученной на глаза будёновке. Мол, видишь? А ты говорил…

Что он там ей говорил – никто не знает, только военный вдруг наклонился к её уху и шепнул:

– Мама, не беспокойтесь! Никто вас не обидит. Я поговорю с проводниками…

Мужчина внёс в купе новенький фибровый чемодан, а следом и лукошко с продуктами. Чемодан он оставил прямо в проходе, так как из-за больших габаритов его нельзя было нигде спрятать, а лукошко засунул под столик.

– Ну, мама, мы пошли – что уж ждать-то? – произнесла молодая дамочка и поправила на голове свой белоснежный вязаный берет.

– Идите, детки, идите… – вздохнув, сказала тётка. – Дайте только я вас поцелую…

Прощаясь, она для порядка всплакнула. Когда же провожающие ушли, тут же, утерев слёзы, включилась в дорожную жизнь. Прежде всего она попросила человека, похожего на лешего, освободить ей место у окна, сославшись на то, что она собирается отужинать.

– Может, нам выйти пока? – спрашивает её Болохов.

Та замахала руками.

– Да нет-нет, что вы!.. Сидите… – говорит. – Я вот только спросить хочу: вы, случаем, не собираетесь курить в купе?

Болохов покачал головой.

– Я вообще не курю… может, только вот этот товарищ?.. – он указал глазами на соседа. – Но мы его попросим, чтобы он в тамбур выходил…

Тот скривил физиономию.

– И тут, дьяволы, жизни не дают… – простонал он. – Ладно, что уж там… Могу и в тамбуре покурить.

– Ну вот и договорились, – улыбнулся Болохов. – Так, может, нам всё-таки выйти? – снова повторяет он свой вопрос, обращаясь к тётке. А та:

– Не тревожься, милый. Я вот попросила человека, чтоб он мне местечко уступил, – вот и хватит…

– Да садись, садись, а я на свою полку полезу, – прохрипел сосед в овчине. Допив до конца бутыль, он совсем окосел и ему потребовался покой. На старые дрожжи оно всегда так. Глотнул – и спёкся. А иначе, думает Болохов, этот леший ещё долго бы духарился. Это хорошо, если он не буйный, а то ведь бывают такие, что в пьяном угаре готовы и к столбу прикопаться.

– Сынок, угощайся, – расстелив газету на столике и обставив её продуктом, предлагает Александру тётка. В отличие от пьяного лешего, он, видимо, вызывал у неё доверие, и потому она решила на всякий случай расположить его к себе. – Вот тут курочка, вот яички, вот сало с чесночком, а это колбаска… Ешь, милый…

Болохов сглотнул голодную слюну, хотя перед тем, как отправиться на вокзал, он успел забежать в рабочую столовку возле бывшего завода Гужона и поесть.

– Нет, спасибо, я сыт, – проговорил он.

Тётка шмыгнула носом.

– Ну, смотрите, а то бы поели… Мне всё равно всего не съесть за дорогу. А продукт портится, – сказала она.

– А вы куда едете? – не преминул задать ей обычный в таких случаях вопрос Александр.

Та на мгновение задумалась. А правда, куда она едет? Ах да…

– Я это… в Иркутск еду, миленькай… на Байкал… Слыхали?

Ну как же не слыхать! В марте двадцатого года ему вместе с товарищами пришлось с боем брать этот город. Его тогда даже легко ранило.

– Слыхал, но быть не бывал, – соврал Болохов.

– А вот мой зять… Да вы его видели – он провожал меня сегодня… – объясняет тётка. – Так вот он со своим эскадроном освобождал Иркутск от Колчака. Там и познакомился с моей Анькой. А когда война закончилась, он приехал за ней и увёз в Москву. Тут он в академии учился. А теперь вот стал большим начальником…

Да это и без того понятно, подумал Александр, вспомнив про три ромба в петлице провожавшего тётку военного. Иначе ты бы не ехала в спальном вагоне.

– Так, говоришь, начальник твой зять? – звучит сверху хриплый голос лешего – будто бы то небесные ангелы свои иерихонские трубы решили прочистить.

– Ну да, начальник, – ничего не подозревая, с гордостью подтверждает тётка.

Следом сверху послышался не то кашель, не то загробный смех.

– Выходит, это твой зятёк нынче нашего брата к ногтю прижимает? – говорит леший. – Что, не рассказывал он тебе, как крестьян под Тамбовом шашкой рубил?

Тётка испуганно смотрит на Болохова, мол, что это сосед там говорит? Потом переводит взгляд за окно, будто бы ищет глазами зятька. Но того и след простыл.

– Так, значит, вы в Иркутске живёте? – чтобы заставить женщину забыть про лешего, вроде как заинтересованно спрашивает её Александр.

– Ну да, там, – подтверждает она, а сама косится наверх. – Муж помер, теперь одна век коротаю. Трудно, конечно, приходится одной-то, но ничего, детки помогают. Вот погостить к ним приезжала.

– Да вы ешьте, ешьте… – говорит ей Болохов. – А то я вас отвлекаю своим разговором.

Она берет в руки яйцо и, постучав им по столику, начинает очищать его от скорлупы. Потом макает в соль и подносит ко рту. Покончив с яйцом, берётся за курицу. Привычным движением отрывает от туловища ножку, затем начинает её обгладывать. Глядя на неё, Болохов снова глотает слюну. Вот сейчас бы он и правда поел бы. Слишком жидкими были те столовские щи, да и в котлете больше было хлеба, чем мяса, так что это только показалось ему, что он наелся. Была б у него жена, она бы не отпустила его голодного. И даже в дорогу что-то бы дала. А так он даже не знает, что обычно берут с собой в таких случаях. Ну не ориентируется он в этих жизненных пустяках, и точка. Всё надеется на столовки да трактиры. А они не везде есть. Так что приходилось порой и голодать, даже несмотря на то, что в кармане у него лежали деньги. Да что там, бывало, проснётся среди ночи и в голодном припадке начнёт шарахаться по кухне в поисках какой-нибудь жратвы. А там шаром покати. Не будешь же у соседей по коммуналке в столах шарить. Приходилось извиниться перед своим пустым желудком и не солоно хлебавши снова ложиться в постель. Ну а разве заснёшь, если твои кишки на всю коммуналку урчат, так урчат, что, наверное, их голодную симфонию вся Москва слышит?

Впрочем, ему не привыкать. Он помнит, как они с курянином Аркашкой Тумановым, дружком своим, перебивались с кваса на воду, когда учились в «художке». Помочь-то некому было, потому как оба были сиротами. Аркашка, тот вообще родителей своих не помнил, ну а Болохова после гибели отца во время кронштадтского восстания 1905 года воспитывать пришлось вдовой матушке, у которой, кроме Александра, было ещё трое ртов. Так что все эти горы яблок, апельсинов, винограда, фиников и прочих сладостей, что лежали за стеклянной витриной магазина Левина, друзья могли поедать только глазами.

Вот и приходилось им крутиться. Все деньги, которые им удавалось заработать «халтурой», а работы для художников в городе всегда хватало, так вот, все эти деньги, что друзья получали за свои старательно размалёванные витрины магазинов и трактирные вывески, они почти полностью отдавали домовладелице, этой старой вредной немке Марлис Ленц. Та за маленькую комнатёнку под самой крышей, где они устроили себе мастерскую, драла с них три шкуры, как за какие-то хоромы в бельэтаже. На то, что оставалось, они покупали кисти, краски и холст. О какой жратве после этого можно было говорить? Короче, питались, чем Бог пошлёт. В основном ходили по закусочным, где на столах всегда был бесплатный хлеб с солью. Это и была в основном их еда, которую они запивали таким же бесплатным несладким чаем. Можно было бы, конечно, пойти к Сашкиной тётке на Большую Морскую, семья которой хоть и жила ни шатко ни валко, однако у них всегда было что пожрать, но сытость, как и богатство, в их творческом цеху не приветствовалась, потому как считалось, что настоящим художником может быть только голодный пахарь от искусства.

Всё это кончилось в одночасье, когда началась Гражданская война и Болохов встал на казённое красноармейское довольствие, где тоже было не жирно, но всё же живот к позвоночнику не прилипал. Ничего, говорил им командир эскадрона, пожилой хохол по фамилии Петренко. Вот, мол, прогоним беляков, жизнь сразу-то и изменится, так что вместо перловки будем есть сало. Но кабы его слова да Богу в уши. Да, что-то изменилось, но теперь снова возвращается голод. И то, что эта тётка, что сидит у окна, ест курицу с колбасой, ещё не показатель народного благополучия, потому как все это куплено на деньги её начальствующего зятька. А был бы зять, к примеру, таким вот, как этот длинноносый похожий на мумию лысый очкарик, который только что вошёл в их купе и теперь, не отрывая голодных глаз от стола, тихо сидел рядом с Болоховым, прижав к груди футляр со скрипкой, тогда бы все, быть может, было по-другому. Тогда эта тётка вместо курицы, скорее всего, жевала бы серу, которую завёрнутые в старенькие шали предприимчивые бабульки продают на перроне и которую взрослые покупают не только для своих детей, но и для себя – это чтобы голод в дороге заглушить. Это как с тем же табаком. Порой, чтобы избавиться от чувства голода, иные артельные люди из тех же железнодорожных рабочих начинают гонять по кругу «козью ногу». Сил от этого никаких, но зато желудок обмануть можно.