Алексей Волынец – Забытые войны России (страница 54)
Германский Генштаб, основываясь на опыте франко-прусской войны XIX века, начинал европейский конфликт с планами захватить в ходе всех боевых операций порядка 150 тысяч пленных. Немцы были дисциплинированно готовы к их размещению и наивно считали, что уже в следующем 1915 году всех Kriegsgefangenen предстоит отпустить в связи с окончанием войны… Но уже к осени 1914 года число только русских пленных превысило 100 тысяч, к весне следующего года их стало полмиллиона. К ним добавились многочисленные французские и английские пленники Западного фронта, и в неготовом германском тылу за колючей проволокой спешно оборудованных лагерей начались эпидемии тифа.
К весне 1915 года от тифа в Германии умерло 8 % русских пленных. Но потери от эпидемии среди французских пленных были еще выше – от 16 до 30 %. После войны политики из Парижа пеняли побеждённой Германии, что немцы якобы «намеренно смешивали в одном лагере не имевших иммунитета западноевропейцев с более устойчивыми к тифу русскими».
Сапоги и скука
Показательно, что немцы именно в отношении русских почти сразу официально нарушили положения Гаагской конвенции 1907 года о «законах и обычаях войны». Конвенция предусматривала, что все личные вещи пленных, «за исключением оружия, лошадей и военных бумаг», остаются в их неприкосновенной собственности. Однако уже 15 сентября 1914 года Прусское военное министерство, главный орган Второго рейха по работе с военнопленными, издало приказ о конфискации у русских солдат сапог.
Это позднее, в разгар войны русская армия столкнется не только с кризисом снарядов и винтовок, но и со страшным дефицитом обуви. В августе же 1914-го кадровые русские полки топтали Восточную Пруссию прекрасными кожаными сапогами, на которые и нацелилось тыловое командование немцев сразу после разгрома армии генерала Самсонова. Вместо изъятых вопреки Гаагской конвенции сапог русским пленникам выдавали традиционные для Западной Европы и непривычные в России деревянные башмаки. К удивлению немецких комендантов, пленные русские солдаты отказывались их носить и пытались плести лапти.
Все это происходило на фоне директивы германского Генштаба, где про вражеских пленных говорилось с пафосом добропорядочного бюргера: «Государство считает военнопленных лицами, которые просто исполнили свой долг и повиновались приказам свыше. А потому в их пленении видит гарантию безопасности, а не наказания».
Однако следует признать, что кайзеровский рейх на протяжении войны в целом исправно выполнял положения конвенций по отношению к пленным офицерам. Что не удивительно – и в России, и в Германии той эпохи офицерский корпус, особенно в начале войны, комплектовался высшими социальными слоями. В отличие от солдатских лагерей, возникавших зачастую в чистом поле, офицерские лагеря военнопленных размещались в более приспособленных для жизни местах, в основном в старых крепостях и казармах. Особая инструкция предписывала охране «относиться к российским офицерам подобающе их чину, не нанося им моральных ран», но при этом строго запрещала любой контакт с такими пленными.
В начале войны попавшие в германский плен состоятельные офицеры свободно пользовались платными услугами лучших немецких врачей и дантистов. К концу войны таких вольностей и возможностей было уже меньше и главным врагом офицерских лагерей, по воспоминаниям очевидцев, стала скука.
Согласно Гаагской конвенции пленные офицеры, в отличие от солдат, были освобождены от обязательных работ и на долгие годы оказались замкнуты в стенах относительно благополучных лагерей. «Условиями жизни в плену офицеры превращались в психических инвалидов, морфиноманов и лишенных энергии, воли и трудоспособности неврастеников», – вспоминал позднее один из узников такого лагеря в Померании. Впрочем, солдатская масса о подобных «трудностях» могла только мечтать.
Kriegsbrot – «Военный хлеб»
К весне 1915 года немцы сумели навести свойственный им Ordnung и в оказавшихся неожиданно многочисленными лагерях военнопленных. При Прусском военном министерстве возникла даже специальная Военно-санитарная инспекция, вполне успешно занявшаяся гигиеническим обеспечением лагерей, вплоть до проведения массовой вакцинации пленных от тифа и прочих заразных болезней.
Одновременно во всех крупных лагерях пленным стали присваивать идентификационные номера, заменявшие фамилию, имя и отчество. Отныне на долгие годы пленный становился обезличенным номером. Массовое превращение почти миллиона индивидуумов в группы цифр тогда поразило сознание российского общества, еще непривычного к такому «орднунгу». Одни из первых воспоминаний о германском плене, изданные в Советской России по горячим следам в 1925 году, так и называются: «Из записок рядового военнопленного № 4925».
Впрочем, на второй год войны основную массу пленных беспокоили отнюдь не номера – наведение порядка в лагерном быте совпало с первыми продовольственными трудностями Германии. Именно пленные стали первыми, кто во Втором рейхе был вынужден есть Kriegsbrot – «военный хлеб», эрзац, на треть состоящий из картофельной муки и других наполнителей.
Надо признать, что достаточно быстро «военным хлебом» стали питаться и охранники лагерей, и большинство гражданских немцев. Но пленным от этого было не легче – облегчить голод в условиях экономической блокады Германии могла лишь помощь извне. Англия и Франция уже в 1915 году через Швейцарию и её Красный Крест наладили снабжение своих пленных продуктовыми посылками – каждый француз и англичанин в немецком плену в дополнение к своей пайке стал ежемесячно получать с родины 9 кг хлеба или галет и 1,5 кг шоколада или сахара.
В России тогда возникла правительственная дискуссия, стоит ли посылать хлеб в Германию для своих пленных. В итоге на уровне царя был дан отрицательный ответ с указанием на невозможность проверить, что «хлеб действительно будет доставлен по назначению, а не будет использован для продовольствования германских войск».
В итоге лишь с осени 1916 года для русских пленных пришла первая партия централизованной помощи – молитвенники и галеты. Последние, по воспоминаниям наших пленных, вызвали повышенный интерес у их французских и британских коллег по неволе. Ведь галеты было невозможно разгрызть и требовалось размачивать минимум двое суток – в итоге пленные французы и англичане предположили, что это некая акция по дискредитации российского правительства со стороны немцев. В дальнейшем они обменивали эти сухари у русских пленных на свой белый хлеб, приобретая «вечные» галеты в качестве сувенира.
«Сам по себе плен считается явлением позорным…»
В постсоветское время было модно пенять властям сталинского СССР за отношение к попавшим в гитлеровский плен. Однако политика царских властей по отношению к своим пленным в годы Первой мировой войны отличалась не сильно. Когда к 1915 году по России стали возникать многочисленные общественные движения и акции по сбору помощи для пленных, знаменитый по русско-японской войне генерал А. Н. Куропаткин однозначно высказался от имени армейского командования: «В военной среде сам по себе плен считается явлением позорным… Все случаи сдачи в плен подлежат расследованию после войны и наказанию в соответствии с законом».
Начальник штаба русской армии генерал М. В. Алексеев вообще призывал запретить общественную помощь пленным, дабы направить всю активность земства на поддержку воюющей армии. «Пленные находятся в условиях жизни более сносных, чем защитники Родины на фронте, которые ежеминутно подвергаются смертельной опасности…» – высказывался будущий организатор Февральской революции и Белого движения.
Утвержденное в годы Первой мировой войны положение о солдатах, бежавших из плена, предписывало обязательную проверку причин пленения. Только после формального снятия подозрений в измене вернувшемуся рядовому могло быть выплачено жалованье за время пребывания в плену и единовременное пособие в размере 25 рублей.
После февральской революции 1917 года Временное правительство поначалу громко декларировало отказ от прежней царской политики подозрения к пленным, заявив устами военного министра А. Керенского: «В новой России иное отношение к военнопленному её гражданину. С него решительно снято всякое подозрение, к нему – сострадание, любовь и признательность».
Однако, когда летом 1917 года начались массовые сдачи в германский плен, тот же Керенский возмущенно высказывался в адрес новых пленников кайзера: «Неужели обманутая Родина должна помогать и им?»
«Научная основа» с кониной и пивом
Такое отношение к плену привело к тому, что Россия последней из стран Антанты наладила практиковавшийся в Первую мировую обмен больными и искалеченными пленными. Окончательное соглашение с Германией об обмене инвалидами подписали лишь в начале марта 1917 года, когда возникло новое препятствие – за годы войны в лагерях вспыхнула настоящая эпидемия тогда неизлечимого туберкулёза, и нейтральные страны Скандинавии, через которые предполагался обмен, просто испугались принимать у себя массы туберкулёзников…
На фоне всех дискуссий в России о плене и пленных немцы методично выстраивали свою политику по использованию Kriegsgefangenen. Еще весной 1915 года по поручению военных властей профессор А. Бакхаус, директор Кенигсбергского сельскохозяйственного института, разработал «научную основу» питания военнопленных. Отныне на каждого пленника полагалась дневная норма в 2700 калорий, из которых 85 г составлял белок, 40 г – жиры и 475 г – углеводы.