Алексей Волынец – Забытые войны России (страница 44)
В распутицу сапоги вязли в грязи и сползали с ног – этого недостатка был лишён ботинок с хорошо повязанной обмоткой.
«Суконные защитные бинты на голени»
В России обмотки на вооружении появились уже весной 1915 года. Первоначально в армейских приказах они именовались «суконные защитные бинты на голени». Русские генералы планировали использовать для солдат ботинки с обмотками только в летнее время, возвращаясь от осенней до весенней распутицы к прежним сапогам. Но нехватка сапог и рост цен на кожу заставили использовать ботинки с обмотками в любое время года.
Ботинки к обмоткам использовались самые разные, от добротного кожаного, образец которого был утверждён командованием 23 февраля 1916 года (равно за год до начала первых событий Февральской революции), до различных поделок фронтовых мастерских. Например, 2 марта 1916 года приказом командования Юго-Западного фронта № 330 было начато изготовление для экстренных нужд солдатского брезентового башмака с деревянной подмёткой и деревянным каблуком.
Показательно, что воюющая Российская империя вынуждена была закупать на Западе не только сложное оружие, вроде пулемётов и авиационных моторов, но даже такие примитивные предметы, как обмотки, – к началу 1917 года вместе с английскими коричневыми ботинками купили такую большую партию английских же шерстяных обмоток горчичного цвета, что они широко применялись в пехоте все годы гражданской войны.
Именно ботинки с обмотками и гигантские закупки обуви за границей позволили Русской императорской армии к 1917 году частично погасить остроту «сапожного» кризиса. Только за полтора года войны, с 1 января 1916 года по 1 июля 1917-го, армии потребовалось 6 миллионов 310 тысяч пар сапог, из них было заказано за границей 5 миллионов 800 тысяч пар.
За весь 1916 год в действующую армию и на тыловые склады поступило до 29 миллионов пар обуви (из них только около 5 миллионов пар сапог), а за все годы Первой мировой войны в России среди прочего обмундирования на фронт было отправлено 65 миллионов пар кожаных и «парусиновых»-брезентовых сапог и различных ботинок.
При этом за всю войну Российская империя призвала «под ружьё» почти 19 миллионов человек. По статистике за год боевых действий на одного военного тратилось 2,5 пары обуви, и только за 1917 год армия износила почти 40 миллионов пар обуви – до самого конца войны обувной кризис так и не был окончательно преодолён.
Глава 21. «Прапорщики жили в среднем не больше 12 дней…»
Российская империя – единственная из начавших Первую мировую войну крупных держав не имела в 1914 году всеобщего среднего образования. Казалось бы, начальные школы с их малолетними учениками очень далеки от вопросов военной мощи и армейской подготовки. Но XX век установил прямую связь образовательного уровня населения с боеспособностью войск.
«В этом вина самого положения народного образования в России…»
В конце XIX столетия, наблюдая стремительный рост военной мощи объединённой Германии, европейские военные аналитики отмечали, что основой такого роста стала не только мощная экономика, но и «прусский школьный учитель». Конституция Пруссии ввела всеобщее бесплатное обучение в народных школах в 1850 году – напомним, что в тот год 40 % населения Российской империи всё ещё считалось живым товаром, для которого вопрос всеобщего начального образования, мягко говоря, был не актуален.
Такое отставание в социальном развитии накануне Первой мировой войны привело Россию к следующим показателям: в 1907 году по статистике в Русской императорской армии на тысячу новобранцев приходилось 617 неграмотных, в то время как в армии Германского рейха один неграмотный приходился на три тысячи призывников. Разница в 1851 раз!
Увы, разница в уровне образования сказывалась не только в статистике. Индустриальная война нового времени предъявляла к солдатам и новые требования. Усложнение техники и тактики оставило в прошлом прежний идеал рядового воина – неприхотливого и не рассуждающего, выдрессированного офицерами из неграмотного «природного» крестьянина.
XX век показал, что в новых войнах грамотный пролетарий оказался боеспособнее необразованного обитателя села. Это отметили русские военные специалисты, анализируя итоги неудачной для нас русско-японской войны 1904–1905 годов – одной из причин поражения стала более высокая грамотность японских призывников по сравнению с русскими резервистами.
Сторонники прежних идеалов, утверждавшие, что крестьянин самой природой лучше приспособлен к условиям и тяготам полевой войны, нежели «избалованные» горожане, не учли перемен нового века. Индустриальная война с её новшествами – от пулемётов и массированных артобстрелов до газовых атак – была в равной мере чужда и крестьянской и пролетарской «природе». Но в условиях массовых призывных армий грамотный горожанин, хотя бы поверхностно знакомый с техникой, обучался солдатскому ремеслу быстрее и проще, чем неграмотный селянин, вырванный из своего узкого патриархального мирка.
Ещё в 1871 году генерал Михаил Анненков, отправленный русским командованием в германскую армию в качестве наблюдателя во время франко-прусской войны, отметил радикальное влияние грамотности на качество войск: «При подобном составе армии все части войск являются уже не бездушными машинами, действующими только по команде и нравственно теряющимися при утрате офицеров, но сознательными исполнителями…»
В прежнюю эпоху рекрутской армии неграмотность массы русских солдат компенсировалась длительным сроком службы и, соответственно, большим военным опытом. Но в новых условиях массовых призывных армий и срочной службы неграмотные толпы русских крестьян, только что мобилизованные из деревень, неизбежно проигрывали по качеству боевой и технической подготовки поголовно грамотным призывникам Германии.
Военные аналитики понимали эти проблемы задолго до начала Первой мировой войны. Так, Ян Блиох в своей книге о будущей войне в самом конце XIX века отмечал: «Новейшие условия боя неблагоприятны для русской армии в том смысле, что они уменьшили значение именно тех качеств, которыми русские войска обладают в высокой степени, зато выдвинули вперёд такие требования, которым наши войска отвечают уже в меньшей степени. Так, главная сила русского солдата всегда была в геройском, суворовском ударе в штыки, не считая своих потерь от огня, и в упорной, но пассивной обороне в фортах и окопах… Но никакое мужество не устоит против тех потерь, которые окажутся при современных условиях, если вести атаки во что бы то ни стало… Что касается упорства обороны, то самая упорная оборона все-таки должна окончиться сдачею, если она остаётся пассивною, если обороняющийся не проявляет сам инициативы. А это – уже иное свойство, чем готовность к самопожертвованию и к перенесению всяких лишений…»
Эти проблемы русской армии, по мнению Блиоха и привлечённых им к работе военных аналитиков, проистекали из низкого образовательного уровня страны: «Новые условия ставят большие требования относительно развитости самих солдат, способности их действовать по смыслу отданного приказания, не дожидаясь дальнейших команд. Между тем относительно развитости солдат в русской армии остаётся желать много лучшего… В этом вина самого положения народного образования в России».
За 15 лет до начала Первой мировой войны наиболее полный и обоснованный футуристический прогноз о грядущем столкновении выносил неприятный диагноз русской военной системе: «Во всяком случае не подлежит сомнению, что число грамотных, сколько-нибудь умственно развитых, а тем более образованных людей в рядах русской армии гораздо менее, чем в других армиях Европы».
«Убыль в офицерах может отозваться в русских войсках сильнее, чем в других…»
Дефицит грамотных солдат в русской армии и вообще в русском государстве не только снижал боевые качества в условиях новой войны, но и порождал ещё одну фундаментальную проблему – резко сужал базу для производства и подготовки офицерских кадров. Многомиллионные призывные армии, которые двинутся в многолетний бой осенью 1914 года, требовали не только миллионов рядовых, но и огромное количество офицеров, особенно младших командиров.
В условиях мировой войны таких офицеров уровня стрелковых рот требовалось очень много, гораздо больше, чем их могли подготовить обычные военные учебные заведения. И тут социальная отсталость царской России играла свою роковую роль. Если в остальных крупнейших странах Европы почти поголовная грамотность всех слоёв населения позволяла быстро готовить младших офицеров из рядовых солдат, то в Русской императорской армии большинство составляли неграмотные или малограмотные, едва умеющие читать – готовить из них офицеров для современной войны было уже невозможно.
То есть при всём огромном мобилизационном потенциале Российской империи её мобилизационный «запас» потенциальных младших офицеров был относительно невелик. Например, в Германии при стопроцентной грамотности уже во втором поколении на должность командира роты теоретически можно было готовить любого из 13 миллионов потенциальных призывников – все они обладали необходимым базовым образованием в 6–8 классов и отбор в офицеры ограничивался исключительно их военными способностями. Аналогичная ситуация была в Англии и Франции. В Российской же империи, которая за годы Первой мировой войны призовёт в армию свыше 16 миллионов, на должности младших командиров по образованию, сравнимому с германским школьным, могло претендовать менее 10 % от этой огромной цифры. Естественно, что далеко не все лица с подходящим уровнем образования хотели и могли быть офицерами военного времени, и это ещё более усугубляло дефицит младших командиров в русской армии.