Алексей Волынец – Забытые войны России (страница 18)
«Мы проехали несколько караулов… – писал Шнейдер позднее. – Я оказался в доме, великолепные залы которого были превращены в мастерские и по роскошным паркетам разбросаны были разные материалы и инструмент. Перед окнами на дворе висела гондола и какие-то большие крылья…»
Студент был явно не единственным, кто смог тем летом удовлетворить своё любопытство. Так что в армии Наполеона знали про «чудовищный воздушный шар» – именно так определил секрет Александра I адъютант французского императора Филипп де Сегюр. Дипломат из наполеоновской свиты Коленкур прямо пишет, что накануне Бородинской битвы Наполеону «сообщили много сведений о зажигательном воздушном шаре, который, как уверяли, должен был погубить французскую армию, внести в её ряды беспорядок и разрушение».
Когда русские войска оставили Москву, отряд французских жандармов по приказу Бонапарта осмотрел дворец, недавно служивший мастерской. Обнаружили сотни ёмкостей с «купоросом» для приготовления водорода и сожжённую при эвакуации гондолу. Пропитанную ценным лаком огромную оболочку по приказу Ростопчина, несмотря на его разочарование провалом, всё же успели вывезти подальше от захватчиков. На 136 телегах, вместе с Леппихом и его работниками, её той осенью доставили в Нижний Новгород.
Тем временем в окрестностях бывшей воздушной мастерской французские жандармы похватали несколько десятков первых попавшихся крестьян. Но каких-то толковых сведений про «чудовищный шар» от малограмотных селян не добились – и несчастных быстро расстреляли, объявив «поджигателями» Москвы. Ушедшему с русскими Леппиху повезло куда больше. Уже в конце 1812 года он добрался до Петербурга, где ещё год доказывал, что его проект возможен – надо только облегчить гондолу, подобрать нужную сталь для «рессор» и т. п. Царь Александр I какое-то время колебался, всё ещё не желая отказаться от столь желанной идеи воздушного бомбардировщика. Но осенью 1813 года накануне грандиозной битвы под Лейпцигом (где с обеих сторон сошлись более полумиллиона солдат!) подчинённый скептическому Аракчееву генерал Дмитрий Вындомской, главный аудитор русской армии, убедил царя, что война и так слишком дорога, чтобы в преддверии окончательного разгрома Наполеона продолжать тратить деньги на сомнительные опыты.
Леппих покинул Россию без славы, но явно с каким-то капиталом – по окончании войны он купил поместье в Баварии, где еще пять лет, до самой смерти, упорно пытался соорудить свой управляемый крыльями аэростат. У нас в стране про его эпопею забыли, лишь спустя десятилетия Лев Толстой в романе «Война и мир» написал несколько едких строк о том, как Пьер Безухов накануне Бородинского сражения «для того, чтобы развлечься, поехал смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага…»
Глава 11. Бородино: пейзаж после битвы…
Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвою.
Баталия, 26-го числа бывшая, была самая кровопролитнейшая из всех тех, которые в новейших временах известны.
Знаменитое сражение окончилось 26 августа (старого стиля) к шести часам вечера, отдельные стычки и перестрелки продолжались дотемна. На небольшое пространство – менее восьми километров по фронту! – пришлось почти сто тысяч погибших и раненых людей, свыше двадцати тысяч убитых и изувеченных лошадей…
За рассуждениями о стратегии, политике и тактике исследователи и историки как-то забывают об этой адской картине. Пожар Москвы, великое отступление и поход в Европу заслоняют от них поле битвы, на котором остались десятки тысяч не захороненных тел, и тысячи раненых, которых просто забыли или не нашли в этой кровавой свалке.
Великое сражение было дано вопреки планам и Кутузова и Наполеона, с многочисленными ошибками обеих сторон. Наполеон, словно забыв про своё искусство, гнал французские дивизии в лоб русской армии, в сомкнутых рядах под жерла русских пушек.
Дивизия генерала Компана, лучшая дивизия из корпуса маршала Нея, атаковавшая русские укрепления («Багратионовы флеши»), была буквально сметена огнем нашей артиллерии. Конь французского маршала был убит под ним, сам он контужен. Французские гренадеры со штыками наперевес, под градом картечи, шли в атаку молча, без стрельбы. Восхищенный их храбростью командующий левым флангом русской армии грузинский князь Багратион закричал: «Браво! Браво!» Через несколько мгновений он был смертельно ранен осколком ядра.
Французские гренадеры умирали с именем императора на устах, а рядом саксонский кирасир клялся над трупом убитого брата отмстить Бонапарту, бросившему их в эту кровавую бойню… Русские солдаты бросались в яростные штыковые контратаки. Но не меньшую храбрость выказали и те, кому не довелось даже принять участия в сражении.
Резервные полки по решению русского командования были сосредоточены слишком близко от линии фронта. В течение целого дня солдаты и офицеры умирали от попаданий французских ядер, стояли или сидели под смертельным огнем, не оставляя без приказа гибельные позиции.
Ведь именно так погиб Андрей Болконский. Помните? Вымышленный герой, но в описании обстоятельств его смертельного ранения и всей Бородинской битвы Лев Толстой (бывший артиллерийский офицер) был предельно точен, как штабист над картой сражения. Не случайно первая в России «Военная энциклопедия» (том V, СПб., 1911) поместила роман Толстого «Война и мир» в списке научно-исторических и военно-исследовательских работ, посвященных Бородинской битве.
За ошибки генералы обеих армий платили кровью своих солдат и своей собственной. Русская армия потеряла убитыми и смертельно раненными 22 генерала, французская – 49. Цифры потерь среди рядового состава во многих источниках разнятся. В день сражения русская армия потеряла около 40–44 тысяч человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. Французская армия потеряла 35–40 тысяч. Всего же за три дня, с 24 по 26 августа, включая бой за Шевардинский редут, французы потеряли более 50 тысяч, русские – 58 тысяч человек.
«Еще никогда мы не теряли в одном сражении столько генералов и офицеров, – отмечал маркиз Коленкур. – Успех оспаривался с таким упорством и огонь был такой убийственный, что генералы, как и офицеры, должны были платить своей жизнью, чтобы обеспечить исход атак…»
С наступлением темноты обессиленные армии прекратили боевые действия. Французы остались почти без пищи и даже без воды – окружающие ручьи и речки были завалены трупами и замутнены кровью. Расположились среди мертвецов и умирающих, которым в ту ночь никто не оказывал помощи. Выжившие были страшно изнурены. Огонь разрешили зажечь только в полночь. Лагерь завоевателей погрузился в тягостную тишину.
Русские войска, понесшие такие же страшные потери, не имели возможности думать об отдыхе. «В течение ночи, – отметил в своем дневнике надменный граф де Сегюр, французский генерал, – русские давали о себе знать назойливыми криками».
«Во всю ночь с 26-го на 27-е число, – вторит ему участник сражения Николай Муравьёв, – слышался по нашему войску неумолкаемый крик. Иные полки почти совсем исчезли, и солдаты собирались с разных сторон». Раненые уже не могли кричать, кричали живые, тщетно отыскивая в темноте расположения своих уничтоженных полков.
Вся Можайская дорога была покрыта ранеными и умершими от ран. Даже безногие и безрукие не оставляли своего оружия. Ночь после битвы выдалась холодной, раненые, разбредаясь по окрестностям, зарывались от стужи в солому и там умирали. Повозка генерала Ивана Васильчикова в темноте на обочине дороги проехала по соломенной куче, в которой укрывались раненые. Несколько человек задавило насмерть. Накануне генерал Васильчиков, защищая со своей дивизией батарею Раевского, потерял под собой убитыми шесть лошадей и сам был тяжело ранен.
Обессиленных раненых давила и отступавшая артиллерия. «В памяти моей осталось впечатление, – вспоминал Н. Муравьёв, – виденного мною в канаве солдата, у которого лежавшая на краю дороги голова была раздавлена с размазанным по дороге мозгом. Мертвым ли он уже был, или еще живым, когда по черепу его переехало колесо батарейного орудия, того я не был свидетелем».
Лекарей не хватало. Помните, как у Толстого: «На перевязочных пунктах на десятину места трава и земля были пропитаны кровью…» Некоторые из врачей, обессиленные огромным потоком раненых в течение дня, к ночи уехали в Можайск, и большая часть раненых осталась без медицинской помощи. Не хватало и подвод. Накануне сражения собрали огромный обоз, но его не хватило и на десятую часть раненых. Те из них, кто мог передвигаться, шли пешком к Москве.
На другой день после битвы, рано утром, во французском лагере вдруг поднялась тревога, докатившаяся даже до палатки Бонапарта. Старая гвардия императора схватилась за оружие, что после победы казалось позором. Окружение французского императора еще считало прошедшую битву победой. Неизвестно по какой причине возникшая тревога улеглась сама собой, и, когда рассвело, французы с удивлением увидели, что русской армии нет, она ушла. Впереди простиралось поле, заваленное трупами. И чем дольше завоеватели разглядывали этот страшный пейзаж, тем дальше ускользала от них победа, казавшаяся еще ночью такой бесспорной.