Алексей Волынец – Оленья кавалерия. Очерки о русских первопроходцах (страница 7)
«Кортомные девки»
Спустя два десятилетия после первого появления русских на тихоокеанском побережье за частоколом Охотского острога сложилась своя особенная жизнь. Сюда, один за другим, приходили отряды первопроходцев. Исключительно мужчины – первые русские женщины здесь появятся только на исходе XVII столетия. Естественно, у мужчин, вынужденных годами жить на диком берегу «Ламского моря», возникал вопрос о противоположном поле.
Первые две женщины, поселившиеся в Охотском остроге, были пленницами, привезенными сюда еще отрядом Василия Пояркова, возвращавшимся с Амура (об этой одиссее будет рассказано в следующей главе). На берегу «Ламского» моря амурские дамы прижились и вышли замуж за «служивых людей» Фёдора Яковлева и Ждана Власова – те даже специально возили их из Охотска в Якутск, чтобы крестить и официально оформить брачные отношения. Архивные документы той эпохи сохранили для нас сведения об этих русско-тунгусских семьях, впервые возникших на берегу Тихого океана.
Всю эпоху первопроходцев, весь XVII век Охотск прожил без церкви и собственного священника. Зато в остроге нередко гостили «тунгусские» шаманы, а военные походы против «немирных тунгусов» доставляли в острог новых пленниц – на языке первопроходцев захваченные в бою женщины назывались «ясырками» или «бабами погромными». Нередко казаки и просто покупали девушек у окрестных эвенов.
Однако женщин в Охотске всегда было гораздо меньше, чем мужчин, и такой дисбаланс рождал конфликты и кипящие страсти. Так ещё в 1652 году командир острога Семён Епишев доносил в Якутск о том, как из Охотска сбежало «пять баб погромного ясыря». Проблема была значительной, ведь за стенами острога из-за этого едва не случилось побоище – семь казаков, Степан Кирилов, Патрикей Герасимов, Василий Елистратов, Иван Суря, Максим Григорьев, Афанасий Курбатов и Андрей Терентьев, оставшись без женской ласки, попытались отнять у своего сослуживца, казака Давыда Титова, «бабу тунгусскую именем Мунтя», которую тот купил у эвенов за внушительную сумму в 10 рублей серебром.
Со временем в Охотске эпохи первопроходцев сложилась особенная практика временной аренды женщин. Служилые люди прибывали сюда в «государеву службу» на три-четыре года. И если за это время они не умирали от болезней или не погибали от стрел «немирных тунгусов», то возвращались в Якутск и другие сибирские города. Покупать «ясырку» было дорого, поэтому очередные казаки охотского гарнизона просто арендовали на три года девушек у окрестных эвенов – первобытные охотники считали такую сделку выгодной, ведь за слабую женщину, которую будут кормить другие, а потом ещё и вернут, можно было получить железный нож… На языке XVII века такие временные казачьи жёны назывались «кортомными» или «кортомленными девками», от древнерусского слова «кортомный», то есть арендованный.
«Надобно вина горячего для государевой службы…»
Была в жизни Охотска эпохи первопроходцев еще одна, удивительная для нас особенность. Все «прикасчики» первого русского поселения на берегу Тихого океана, наряду с порохом и оружием, постоянно просили прислать в острог «вина горячего» и «одекуй». Первое – это, понятно, водка. «Одекуем» же на языке наших предков называли бисер – мелкие шарики из цветного стекла.
Водкой тогда на берегах «Ламского моря» не торговали, казакам её тоже пить не полагалось (хотя наверняка они при возможности втайне нарушали этот запрет). Доставленный за тысячи вёрст сквозь тайгу крепкий алкоголь становился чрезвычайно дорог – на берегах Тихого океана в середине XVII века ведро «хлебного вина» стоило несколько десятков рублей, при жалованье рядового казака 5 рублей в год.
Водка в Охотске тогда требовалась для других, самых серьёзных целей – на ней во многом строилась вся разведка и контрразведка. Как в 1652 году писал в Якутск командир Охотского острога Семён Епишев: «Да для иноземцев надобно вина горячего для государевой службы, для расспросу…»
«Иноземцы»-эвенки, как и все северные народы, не имели иммунитета к алкоголю. После чарки водки захмелевший первобытный охотник простодушно выбалтывал всё, даже то, что хотел бы скрыть. Чтобы выведать любые планы и замыслы окрестных племён, «служилым людям» в Охотске не требовались сложные разведывательные комбинации, даже не требовалось пытать пленников – достаточно было иметь флягу водки…
«Одекуй»-бисер был не менее стратегическим товаром, чем водка. «Одекую мало, в подарки дать нечего…» – в том же 1652 году официально жаловались в Якутск из Охотского острога.
Лучшим подарком для первобытных обитателей дальневосточного Севера в ту эпоху было железное оружие. Однако русские первопроходцы по понятным причинам не спешили им делиться с «иноземцами». Зато вторым, самым желанным предметом для первобытных кочевников и рыболовов являлся цветной бисер. В их суровой таёжной жизни разноцветные блестящие стёклышки становились развлечением и страстью не меньшей, чем сегодня для нас высокая мода.
До появления первопроходцев аборигены северных земель Дальнего Востока украшали свою одежду либо кусочками серебра, либо мелкими раскрашенными косточками. Но серебра было мало, а косточки значительно уступали по яркости и блеску цветному бисеру. Три с половиной века назад каждый таёжный охотник к востоку от Лены знал, что почти любая первобытная красавица полюбит его за пригоршню модного «одекуя». В ту эпоху даже совершенно отмороженные, бесстрашные и непобедимые чукчи, закованные в костяную броню полярные воины, как дети млели от цветных стеклышек. Бисером на севере Дальнего Востока тогда давали взятки, покупали любовь женщин и преданность агентов-разведчиков.
«Стрел на острог полетело со всех сторон, что комаров…»
Но явно не все продавались за бисер. Прощённый мятежник Зелемей Ковырин спустя двенадцать лет вновь бросил вызов русской власти. В архивных документах за декабрь 1678 года сохранилась краткая запись: «И пришел Зелемей Ковырин под Охоцкой острожек к родникам своим, и их, родников оленных, отозвал с юртами вверх по Охоте реке к себе жить, а в Охоцкой острожек с ясаком им, тунгусам, ходить не велел…»
Гарнизон Охотска вовремя заметил, что агенты Зелемея собирают сведения о численности и оружии казаков. Но атака мятежников, их многочисленность и хорошее вооружение оказались внезапными.
Сын боярский Пётр Ярыжкин, новый «прикасчик» Охотска, позднее так докладывал в Якутск о событиях, разыгравшихся в январе 1679 года: «Многие тунгусы, больши 1000 человек, пришли под Охоцкой острожек в панцырях и в шишаках и с щитами. Генваря в 7 день, на зоре ятряной, за острожком казачьи дворы обошли тунгусы кругом… И пошли они валом на приступ, и сына боярского Юрья Крыжановского за острожком во дворе обсадили, у избы окна выбили и под стену огня склали. И в казачьи дворишки засели, и из-за них в острог стрелять учали, и стрел на острог полетело что комаров…»
Многочисленные мятежники, во главе с Зелемеем и примкнувшим к нему «князцом» Некрунко, застали врасплох часть русского гарнизона. Те из первопроходцев, кто жил в окрестных избах за пределами укреплений, оказались в смертельной опасности. Пока часть всадников на оленях забрасывали стрелами острог, в окрестных дворах кипела рукопашная схватка.
Комендант Охотска даже успел из-за частокола обменяться несколькими фразами с командиром мятежников. Оба блеснули чёрным юмором. «Что ж вас так много тут собралось?» – риторически вопрошал сын боярский Пётр Ярыжкин, прикрываясь от тучи костяных стрел. «Нас много, а ясаку мало, а зачем пришли, сейчас увидите сами!» – кричал ему в ответ князь Зелемей, за углом ближайшей к острогу избы прячась от выстрелов казачьих ружей.
У Петра Ярыжкина и других русских, пробудившихся по тревоге за деревянными стенами острога, не было выбора – им надо было срочно спасать тех, кого мятежники застали врасплох вне укреплений. «И сын боярской Юрья учал кричать о выручке, – вспоминал позднее комендант Охотска, – и я, прося у Бога милости, с десятником Ивашкой Артемьевым, да с казаками Фролкой Яковлевым, с Петрушкой Журавлевым, с Игнашкою Олферьевым, с Спиркою Барабанским, с Ярофейкой Гундышевым, с Никифором Мошинцовым, с Петрушкою Никитиным, с Антошкой Микулиным, с Петрушкою Сергеевым, с Петрушкой кузнецом, с Стенькою Пановым и Федькою котельником, с Ивашкою Дмитриевым и с Ивашкой мелким вышли из острожка на вылазку драться с тунгусами и дрались с утра до ужина…»
«Послать в Охоцк некого, более казаков не будет…»
«Ивашки» и «Петрушки» (в XVII веке имена простых людей в государственных документах писались только так) с их стальным оружием и ружьями вновь оказались сильнее костяных стрел эвенов. Едва ли мятежников насчитывалась целая тысяча, но их было в разы больше русских. Почти все казаки получили в том бою ранения, и всё же мятежные всадники на оленях вынуждены были отступить от Охотска.
Вскоре «прикасчик» Пётр Ярыжкин, расспрашивая пленников и сохранивших верность русским «тунгусов», выяснил все детали нового мятежа. «Ходил на Алдан летом Зелемей Ковырин и сказывал он якутам и тунгусам, что в Якутском остроге все казаки умерли, осталося два человека живых, и послать в Охоцк некого, более казаков не будет…» – так передаёт русский документ агитацию князя Зелемея среди таёжных охотников. Вдохновлённые такими сказками эвены и пошли на провалившийся штурм Охотска.