Алексей Волков – И рвется цепь (страница 7)

– Я больше там не работаю.

– Ох… Уволился?

– Да. Сейчас у меня нет никакой работы.

Я стаскиваю наколенники и мечтаю только о том, чтобы этот разговор закончился. На сегодня социальных условностей мне вполне достаточно. Я просто хочу выйти отсюда, набрать телефон проститутки и снять напряжение. Но он продолжает:

– Если хочешь в охрану… Видишь ли, с личкой сейчас напряженно. Блат нужен. – Он достает из ящика стола какую-то визитку. – В общем, если нужно перекантоваться, у меня знакомый в клуб парней набирает. На охрану. Ты по физпараметрам подходишь, а у него сейчас провал по кадрам полный. Если надумаешь, позвони, скажи, что от меня. – Он протягивает мне визитку.

Я беру ее машинально, кладу в карман джинсов.

– Спасибо. Всего хорошего.

– До встречи.

Выходя из галереи, я оглядываюсь. Он стоит у стола и смотрит мне вслед. Какого черта ему от меня нужно? Зачем он дал мне эту визитку? Вопросы без ответов. Но мне это не очень интересно. Я выхожу на улицу. Дождя нет, и город пребывает в каком-то беззвучном режиме, как будто оглушенный. Тир находится на небольшой улочке, машин в субботу здесь бывает мало. Здания старые, серые. Одинокие прохожие почти сливаются с ними. В городе вообще не так много цветов. Серые здания, люди, одетые в темное, заляпанные грязью по самые стекла машины. Я достаю телефон и набираю номер Марьяны.

– Алло, привет! – игриво отвечает она.

– Да, привет. Я могу заехать где-то через час?

– Ну конечно, котик, приезжай. Как ты долго не появлялся, я уже тут обдрочилась вся. У меня киска по тебе и сейчас течет… Мм, мой ненасытный! Чмоки-чмоки, побежала в душик!

Я вешаю трубку. По дороге до метро я размышляю, зачем она это делает, зачем говорит эти слова. Сколько раз я приезжал к ней, она ни разу даже близко не была мокрой. Не то что желания, даже приязни не испытывала. Неужели это на них действует? На других. Как это работает? В чем принцип действия такого ритуала? Все равно, что пытаться стрелять из незаряженного оружия. Очень странно. И что, вот другие ведутся на это? Или это обязательная игра? Или это ее фишка? Я жду автобуса вместе с какими-то гопниками. Они мрачно поглядывают на меня, один грызет семечки, сплевывая шелуху на асфальт. У него треснула нижняя губа, но он отчаянно грызет подсолнух и сплевывает. Он вяло переругивается с другим, очень на него похожим. Автобус подходит, но они остаются на остановке. Провожают меня странными взглядами. Я сажусь у окна и замираю. Мимо проплывают секции забора промзоны, рекламные щиты, призывающие купить что-то прямо сейчас, потому что потом будет уже поздно. Я на минуту представляю себя тем, кому нужно что-то покупать, да еще и успевать с покупкой. В груди разливается облегчение от того, что мне ничего не нужно, а того, что есть, вполне достаточно. В кармане ощущаю вибрацию телефона, потом слышится приглушенный сигнал эсэмэс. Открываю: пришли отпускные. Правда, сумма больше похожа на полный расчет с компенсацией.

Значит, я был прав. У меня действительно больше нет работы. Автомат объявляет конечную – метро. Все выходят. С немногочисленными пассажирами – старухой с тележкой, молодой парой и каким-то алкоголиком – я выгружаюсь из автобуса. Сажусь в метро.

Здесь народу всегда достаточно, но в выходные дни можно ехать сидя. Марьяна снимает комнату в огромной квартире на Кутузовском. С ней работают еще как минимум три проститутки, судя по количеству комнат. Но других я никогда не видел. Кутузовский в этот час тоже весь серый. Огромные небоскребы, недавно выстроенные здесь, так и остались золотым зубом в гнилом рту города. На их фасадах проецируется реклама, призывающая купить квартиру в одном из них в рассрочку. Реклама не меняется уже который год, и некоторые буквы перестали гореть. Похоже, это никого не волнует. Движение на Кутузовском никогда не останавливается. Я иду по практически пустому тротуару, мимо меня проносятся серые авто, в основном иномарки. В них едут люди по делам, о которых я никогда не узнаю. Каждый из владельцев авто неминуемо движется к собственной смерти. Но у них не принято рассуждать об этом в открытую. Интересно, отчего мне сейчас подумалось о смерти? И что это вообще такое? Каково это – когда перестаешь быть?

Любопытно. Но не страшно. Я бы хотел почувствовать, что такое – бояться смерти. Бояться умереть.

Если сейчас кинуться под проносящийся мимо «мерседес», скорее всего, даже боли не почувствуешь. Подкинет на капоте вверх, потом приземлишься на асфальт. Собственно, на этом великое таинство и заканчивается. Интересно, отчего этот вопрос является для них таким притягательным?

Тем временем я добираюсь до нужного дома, захожу в арку. Двор весь заставлен машинами, некоторые свободные места огорожены цепочками. Двор довольно большой и когда-то был светлым. Сейчас из-за этих машин не отпускает ощущение тесноты. Теперь он скорее напоминает стоянку подержанных тачек, чем место близ человеческого жилья. Использован каждый сантиметр территории, асфальт четко расчерчен на парковочные места, все выверено и просчитано. Индустрия парковки, индустрия жилья, индустрия секса. Этот город – один большой завод, потребляющий в качестве биотоплива собственных жителей. Они борются за возможность залезть в более престижную часть мясорубки, но перемалывают-то их всех приблизительно одинаково. На выходе получаются счастливые семьи, скандалящие друг с другом в «Ашанах» и «Лентах» либо просто тихо ненавидящие друг друга. Орущие дети, из которых потом вылепят то же самое, потому что системе необходимо поддерживать себя, она не может работать без биотоплива, и новые туши должны пройти первичную обработку в семье и школе. На выходе получаются эффективные менеджеры, которые не понимают, чем они занимаются и что от них требуется. Вся их работа сводится к унижению и заебыванию нижестоящих homo. На выходе получаются работяги, пьющие пиво после работы, проигрывающие зарплату в онлайн-казино, обвешанные кредитами, ипотеками, долгами. Эти экономят на всем, включая выпивку, и пьют по домам или на пустырях. День за днем эти люди пропускают себя через мясорубку этого города, пока в один прекрасный день кто-нибудь из них не умирает, и тогда гроб с его телом медленно уплывает в печь крематория, где мертвеца вытряхнут из гроба, снимут одежду, вырвут золотые коронки, и только потом – голого – сожгут. Гроб можно использовать еще раз. Сжигают только самые дешевые гробы.

Странно, что я думаю об этом сейчас. Я ощущаю давление, которое нужно сбросить. Они называют это сексуальным напряжением. На самом деле, все проще: у меня просто слишком много спермы и от излишка нужно избавиться. Но при чем тут смерть и к чему мне именно сегодня в голову лезут такие странные мысли?

Набираю номер квартиры на домофоне. Открывают без слов. Я вхожу и поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж. В тусклое большое окно лестничной площадки пробивается свет. На широком подоконнике стоит умирающий фикус. Я знаю, что пока я подхожу к квартире, она наблюдает за мной в дверной глазок. Как только я приближаюсь к двери, она приоткрывает ее, и я захожу внутрь. На Марьяне черные чулки в крупную сетку, туфли и кружевные трусики. Шикарная грудь приблизительно четвертого размера вываливается из дорогого прозрачного лифчика чуть не по размеру. Она перебарщивает с макияжем, скрывая дефекты кожи. Возраст определить сложно. Подозреваю, что около тридцати пяти лет. Прямые белые волосы ниже плеч струятся по ее спине, когда она закрывает дверь, успевая ненароком глянуть в глазок, и мурлычет мне: «Проходи, котик! Твоя кошечка тебя уже заждалась». Я смотрю на нее и начинаю снимать кроссовки, не развязывая шнурки. Она принимает это за сексуальное возбуждение:

«Мм, какой ты нетерпеливый! Скучал по своей шлюшке?» Она игриво проводит пальчиками мне по паху. Нет, я не скучал, потому что я не знаю, что это такое. Член находится в совершенно спокойном состоянии, потому что сейчас его просто некуда вставить. Я молча иду в ванную. Там я снимаю одежду и обнаруживаю, что довольно прилично припотел в тире. Подмышки и футболка пахнут потом. Не беда. Запасная футболка у меня в рюкзаке. Я моюсь в душе. Выхожу, обмотавшись полотенцем. Марьяна почему-то ждет меня в коридоре. Скорее всего, перестраховывается, чтобы я по ошибке не открыл дверь в другую комнату. В квартире стоит абсолютная тишина, за исключением звуков какой-то романтической музыки из комнаты Марьяны. Она ласково, но настойчиво хватает меня за руку и уводит в комнату. Здесь полумрак.

Музыка становится громче. Мне не нравится эта музыка. Я понимаю, какие эмоции она должна вызывать, но не могу испытать даже что-то приблизительно близкое. Никогда не мог. На одной вечеринке, когда еще учился в университете, я танцевал с девушкой.

Она была, наверное, красивой. По крайней мере, все ее так называли. Я тогда еще ощупью пробивался сквозь социальные условности, навыки еще не были сформированы. Я танцевал с ней под такую же примерно музыку, держал руки на ее талии. Сидящие на диване однокурсники смотрели на меня, и я понимал, что, скорее всего, лица их выражают зависть. Я топтался с ней в танце, потом мы ушли в комнату, и я стащил с нее кофту. Она закусывала губы, ласкала меня.