Алексей Витаков – Проклятие красной стены (страница 39)

Илха в этот день был в лесу, тесал бревна для нового хлева. Поднявшийся к небу черный дым заставил его бросить работу. Чем ближе подходил Илха к деревне, тем отчетливее слышал плач, истошные крики людей и убиваемого скота. Он понимал, что происходит. За две сотни шагов стал различать родную монгольскую ругань, вылетающую из продутых степью визгливых глоток сородичей. Через заднюю калитку, никем не замеченный, он вбежал во двор как раз когда баскак тащил Завишу за волосы к сеновалу. В другой руке монгол держал шапку с лисьим хвостом, предлагая щедрый подарок в обмен на скорую любовь и ласку. Илха метнулся к коню, стоявшему возле крыльца, выхватил из колчана, притороченного к седлу, лук. Но тут Завиша вцепилась зубами в руку баскака, отчего тот завизжал, как ужаленный, и, вырвав из-за пояса кривой клинок, рубанул женщину по лицу.

Стрела Илхи сорвалась с тетивы и насквозь пробила шею баскаку с опозданием на одно мгновение. Не помня себя от накатившей ярости, бывший монгольский лучник подлетел к мертвому соплеменнику, перегнулся в седле и подобрал меч, обагренный кровью жены. Развернул коня, поставил на дыбы, а потом, стиснув коленями бока, заставил животное перепрыгнуть ограду. Как только копыта взорвали весеннюю грязь, Илха взмахнул мечом — и голова с перерубленным волчьим хвостом покатилась чугунком к ограде, разбрызгивая кровь по черной земле.

Сразу пять монгольских луков вскинулись, натянулись тетивы. Илха пригнулся. Три стрелы просвистели над плечом, а две другие поразили животное. Конь, хрипя, стал заваливаться на бок. Вдруг воздух задрожал от криков, которые слились в единый могучий гул: мужики и бабы, вооружившись на ходу, кто чем мог, бросились на незваных гостей. Завязалась жаркая рукопашная схватка: монголов стаскивали с лошадей, рубили топорами, кололи вилами, били кулаками и камнями. А потом трупы семерых степняков отволокли на опушку леса и бросили на прокорм волкам. Когда жар кровавого безумия поутих, стали оплакивать и предавать земле своих убитых: погибло одиннадцать человек. Илха схоронил Завишу в березовой роще — насыпал бугорок и вкопал деревянный крест.

Все понимали: оставаться в деревне нельзя, жестокая расправа неминуема. В тот же вечер выбрали Илху старостой и попросили не медлить с принятием решения. Монгол приказал тонко порезать и засолить мясо убитых лошадей, собрать немного домашнего скарба и ждать его дальнейших указаний.

Утром следующего дня серая вереница людей, сплоченных болью и страхом, двинулась по раскисшей от весенней сырости тропинке на северо-запад. Долгих два месяца Илха водил за собой жителей восставшей деревни, кружа по лесам, каждые сутки меняя места стоянок, опасаясь больших дорог, где могли встретиться татарские и княжеские разъезды, и больших поселений. Он знал нравы и законы своих соплеменников. Орда никогда не простит убийства баскаков и будет до конца разыскивать бунтовщиков, используя все методы: суля награды, даруя князьям и боярам земли, пытая и калеча тех, кто может хоть что-нибудь знать или провести по глухим тропам.

В начале июня толпа оборванных, едва держащихся на ногах людей, ведомых Илхой, увидела стены Смоленска, до которого еще не докатилась лава монгольских всадников. Как только рязанцы вновь обрели кров и хлеб, Илха объявил, что намерен принять постриг. Он сам определил себе время на завершение мирских дел — четыре месяца. Но весть о приближении татар круто изменила его планы.

Меркурий коснулся плеча сотника Валуна, и тот, сложив руки у рта, ухнул четыре раза филином. Глухо щелкнула тетива луков по кожаным браслетам, и два десятка стрел со свистом рванулись в полет. Монгольские часовые с предсмертными хрипами повалились на землю. Тут же четыре коня, поставленных парами друг за другом, вылетели из зарослей и помчались к лагерю. Глаза у животных были завязаны, спины накрыты дубленой кожей. Между ними на веревках качалась комлем вперед мощная сосновая лесина. Два всадника, скачущие по обеим сторонам, нещадно хлестали коней. Через минуту таран с треском врезался в телеги, те разлетелись от удара. Обезумевшая четверка лошадей ворвалась в лагерь, продолжая крушить и давить все, что попадалось на пути. Следом, будоража ночную тишину боевым кличем и стуком копыт, пошла в атаку княжеская сотня. Еще пятьдесят седоков в волчьих шапках сидели на крупах коней. Русская дружина пронзила монгольский лагерь, как металл — незащищенную плоть. И начался кровавый пир. Воины, что сидели на крупах, спрыгивали на землю, врывались в юрты и убивали спящих, всадники рубили топорами и топтали копытами коней тех, кто ночевал под открытым небом. Смоленский тысяцкий гнал своего вороного прямо на большую белую юрту, до которой было триста шагов.

Спустя несколько минут после того, как ударом тарана была пробита брешь в монгольском забрале, другой смоленский отряд из пятидесяти человек бесшумно приблизился к лагерю неприятеля в сотне шагов от основного направления атаки.

Задача перед ними стояла очень непростая: уничтожение командиров, а по возможности — самого Хайду. Отличить в темноте тысячника или знатного воина от рядового еще как-то можно, а вот разобраться, где сотники, а где десятники, уже намного сложнее. Отряд разделился на группы по пять человек, каждая группа заранее выбрала себе цель — юрты или бунчуки. Меркурий, посоветовавшись с Илхой, специально отдал приказ малой дружине нападать чуть позже, чтобы лагерь к этому времени был уже на ногах. Простые монгольские воины должны броситься в сечу — защищать начальников и их добро, а знать с личной охраной останется в стороне от мясорубки. Вот тогда в дело вступят люди в волчьих шапках. Мало кто из этого отряда надеялся выжить, они шли на верную смерть, лишь бы выполнить приказ Меркурия.

«Волки», молниеносно преодолев заграждение, обрушили боевые топоры на неприятельские головы. Сразу в десятке мест вспыхнули яростные рукопашные схватки, трещали кости и доспехи, отлетали с алыми фонтанами отрубленные руки, падали на землю поверженные тела. Монгольские десятники и сотники старались подороже продать свои жизни. Тысячников защищало плотное кольцо нукеров в проверенной арабской броне. Никто не кричал, не звал на помощь, не посылал проклятия врагу. Слышны были только хрипы умирающих и стоны раненых. Воины леса и багатуры степи схлестнулись и не уступали ни пяди, те и другие презирали смерть, каждый выполнял свою работу, к которой был приучен с ранней юности, блестяще и хладнокровно. И все же монголы не были готовы к внезапному нападению еще и в другой точке лагеря, поэтому несли большие потери.

Ожидания Меркурия не сбылись: белая юрта оказалась пуста. Рубанув с досады мечом воздух, воевода подбежал к коню и, уже запрыгивая в седло, увидел человека в синем атласном чапане. Тот стоял примерно в пятидесяти шагах, окруженный телохранителями. Меркурий не сомневался, что перед ним главный монгольский военачальник. Но время было безвозвратно упущено: враг оправился от потрясения, еще немного — и отряд смолян мог сам оказаться в ловушке. Командир кривичей рванул из-за пояса рог и сыграл короткий сигнал к отступлению. Монгольская стрела с чавкающим звуком впилась в кисть воеводы, прошла насквозь и выбила рог, который упал на землю и треснул под копытом Черныша. Меркурий поморщился от боли, посмотрел с сожалением на то, что было предметом его гордости все двадцать лет, проведенных на чужбине, и дал шпоры вороному. Черныш, вдыхая клубы молочного тумана, устремился под защиту родного леса.

Илху, переодетого в одежду степняка, миновали стрелы и сабельные удары соплеменников. Услышав команду Меркурия, он тоже развернул своего гнедого, и тот вынес бы хозяина из сечи целым и невредимым, если бы не знакомый треххвостый бунчук, неожиданно выросший перед глазами в каких-нибудь десяти — пятнадцати шагах. Следуя больше чувствам, нежели здравому смыслу, Илха спрыгнул с лошади и побежал к юрте. Кольцо воинов, охранявших бунчук, при виде соотечественника в окровавленной одежде расступилось, словно под чарами.

Вбежав в юрту, Илха крикнул:

— Алиха, это я, твой айньда.

— Ты вор и предатель, Илха. Напрасно ты пришел сюда. Здесь тебя ждет только смерть.

— Но мы ведь братья, Алиха. Войны рано или поздно кончаются. Никто не знает, где еще пересекутся наши пути!

— Теперь уже только в чертогах Вечного Синего Неба. Да и то вряд ли. Вчера я видел тебя в строю врага. Это ты научил русов. Хорошо научил.

Алиха сплюнул под ноги горечь своих слов. От ярости у него зуб на зуб не попадал.

— Потом ты говорил с куманами и позволил нам, о великий Илха, забрать наших убитых товарищей, которые валялись в грязи в одном исподнем, потому что твои новые сородичисодрали с них все до нитки. Мне стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не раскрыться перед Хайду. Он бы не простил сыну Кункурата предательства его слуги.

— Алиха, но ты ведь не знаешь, что произошло со мной!

— Знаю. Вся твоя сотня погибла. Слух об этом долетел до ушей Бату-хана. Кстати, этот Коловрат был действительно великим воином. Его раздавили камнями, но потом похоронили с почестями. Взяли и забросали из камнеметов, потому что подступиться с мечом к нему было невозможно, а воинов Бату-хан предпочитает беречь. Меня тоже похоронят с почестями и, надеюсь, на родине. Наслышан я, что один монгол чудом уцелел, говорят, его выходила русская баба, а он на ней женился. Вот уж не ожидал, что это будешь ты. И вообще зачем мне что-то знать еще, если сейчас мы разделены мечом, если ты, безродный выродок, собачий выкормыш, защищаешь чужие земли, чужой народ, а соплеменников убиваешь, как жертвенных баранов, спящими, когда они не готовы к сопротивлению.