Алексей Витаков – Проклятие красной стены (страница 13)

— Нет!.. — глухо обронил Болен.

— Так знай.

— Чего она хочет?

— Тебя она хочет, слабоумный щенок! Ее отец поставил условие: либо ты женишься на Алисии Валук, либо Божий суд!

— Что! Как же… Дядя!

— Да вот так. От денег они отказались напрочь. Чего только я ни предлагал: и повышение по службе Станиславу, и деньги, и даже пару деревень с крепостными. Они ни в какую. Уперлись, и точка!

— Божий суд! — Болен стоял, бледнее простыней, на которых его нашли в обнимку с Алисией.

— Ты правильно боишься. В случае победы Валук вправе забрать все твое имущество. А много ли светит тебе, если ты выйдешь против него? Его сабля страшнее когтей дьявола. Он всю жизнь скитается по белу свету и только и занят изучением новых сабельных ударов. Но об этом я не хочу сейчас даже думать! Не хочу! Я не могу ничего с ним сделать. История получила слишком широкую огласку, и весь Смоленск, затаив дыхание, наблюдает, чем все это закончится.

— Вы позволите мне напоследок повидаться с Анжелой?

— Ты уже сдался? Что же ты решил: жениться на Алисии Валук? — Соколинский горько усмехнулся.

— Нет… — сдавленно и едва слышно ответил Болен. — Божий суд!

— Бедный мальчик! Бедная Анжела! Чтоб он провалился, этот чертов Смоленск со всеми его потаскухами, пирожниками, солдатами и со всем… всем… всем!

— Дядя, я выйду на Божий суд! — уже твердо произнес Болен. — Господь распорядится должным образом.

— Я не могу дать тебе много времени на подготовку! Если бы сейчас был мир, тогда другое дело! Господи, он же убьет тебя!

— От кого зависит выбор оружия? — голос Болена окончательно окреп.

— От судей. И от дерущихся!

— Я хотел бы драться на пистолетах!

— Я тебя понимаю. Никто не хочет драться с Валуком на саблях. Но поверь, бедный мой малыш, он владеет всеми видами стрелкового оружия. Ты можешь выбрать хоть аркебузы — исход один!

— Никто не знает ничего об исходе, кроме Бога, дядя!

— Знаешь, что сделает Валук? Он так уже делал не раз, когда против него выходили драться со стрелковым оружием. Вначале он тебя ранит пулей, а потом начнет саблей расчленять твое еще живое тело. Сколько может продлиться агония? И он будет опираться на высокий повод — месть за оскорбленную честь дочери. Понимаешь? Он страшен. Страшен!

— Ничего, дядя! Я должен увидеть Анжелу! Я знаю, она мне поверит.

— Иди с Богом! Даю месяц.

Болен на ватных ногах пошел к выходу. Он почти не чувствовал своего тела. В голове ужасными крыльями мельницы крутилась только одна фраза: «Божий суд».

— Ты ведь знаешь, что Шеин уже на подступах к городу? — услышал он голос Самуила Соколинского.

— Да. Я хотел бы попроситься на переднюю линию. Быть в авангарде. Там, говорят, долго не живут!

— Это будет совсем другая война, мальчик! Мне придется все силы стягивать в город. Здесь всего две тысячи гарнизона. А горожан силком на стену не загонишь. Не дай бог выдать им оружие, начнут ведь бить в спину. У меня каждый воин на вес золота. Поэтому никаких авангардов. Только ночные вылазки.

— Хорошо, дядя. Простите, что подвел вас! — Болен говорил, стоя спиной к Соколинскому, держась за дверную ручку.

— Иди с Богом, пан Новак. И да поможет тебе Пресвятая Дева Мария.

Молодой человек шагнул за порог и чуть не споткнулся о притаившегося возле двери карлика.

— Собираешь сведения для короля Владислава? — попытался пошутить Новак.

Карлик, вдавив голову в острые плечи, засеменил прочь, быстро и ошалело озираясь по сторонам.

Стояла прекрасная сухая осень. От такой красоты под сердцем у Болена защемило еще сильнее. Он вдруг остро ощутил, насколько же бесценна жизнь и как хочется просто жить. Быть рядом с любимыми людьми, гладить любимую собаку, шуршать вот этой рыжей до безумия листвой. Надо же, середина октября, а холодом и не веет, только прохлада — мягкая и осторожная.

Смоленск готовился к осаде. Отдать должное Соколинскому — он был настоящим мастером обороны. Латали стены кремля, широкие улицы перегораживали крепостями из мешков с песком и камней, вывернутых из мостовой, то тут, то там скрипели возы с питьевой водой и провиантом, устраивали небольшие загоны для скота, рыли новые колодцы. Поскольку в городе появилось много солдат, возле питейных заведений строили дополнительные нужники, кое-где на улицах ставили даже специальные бочки под фонарями, чтобы мужчина мог справить нужду. Во время осады неукоснительное соблюдение правил гигиены — один из важнейших пунктов.

В другое время Болен с интересом бы понаблюдал, как ведется подготовка к войне. Но сейчас ему было настолько тошно, что не хотелось смотреть даже под ноги, поэтому юноша то и дело обо что-нибудь спотыкался, пока, наконец, не врезался лбом в плечо пана Бонифация.

— Доброго вечера молодому пану! — поприветствовал пирожник Болена.

— Да-да, конечно. И вам доброго вечера, пан Бонифаций!

— Вы, я вижу, всерьез о чем-то задумались? Мягко говоря, вы не очень похожи на счастливого человека.

— Да, это так. Весь город знает. И вы, конечно, тоже. Чего тут говорить! О каком счастье может идти речь?

— Да, я слышал о ваших неприятностях. Никогда бы не подумал, что Алисия пойдет на такое, зная, как вы влюблены в Анжелу.

— Меня чем-то опоили, пан Бонифаций!

Болен не просто вдруг разоткровенничался с пирожником, ему хотелось кричать: «Пан Бонифаций, все кончено! Я лечу в смерть!»

— Послушайте, — пирожник глубоко вздохнул, — я, конечно, никудышный оратор и тем более, не философ. Я — бывший солдат. Но кое-что в жизни и я понял. Когда разрушено одно, разбито другое, что остается у человека? Только он сам — единственный источник света, способный озарить осколки. Невозможно оценить радость, если не было рокового часа. В сутках неслучайно есть ночь и день. Тьма нужна для того, чтобы утро вернуло красоту света. Если есть ночь и день, значит, человек идет. И до тех пор, пока он в движении, можно многое изменить. Хуже, когда человек засыпает не для того, чтобы его страсть набирала сил, а лишь от отчаяния. Тогда он перестает действовать. А спящего легко взять голыми руками. Поэтому встрепенитесь, отгоните сон и начните действовать. Я уверен, у вас все получится и сложится в самом лучшем виде.

— Я бы не назвал вас никудышным оратором.

— Я рад вам помочь, пан Новак!

— Через месяц должен состояться Божий суд, где меня наверняка изрубят на куски, как бешеную собаку.

— У вас есть целый месяц. Вам необходимо противопоставить сопернику что-то неожиданное и, возможно, даже остроумное.

— Вы шутите, пан Бонифаций!

— Я же сказал, что я бывший солдат. Если я говорю, значит, выход есть.

— Спасибо. «Что-то противопоставить…», — Болен глухо передразнил собеседника.

— Куда вы сейчас?

— Я хочу увидеть Анжелу.

— Как она отнеслась к этому событию?

— Я еще не видел ее. Но почему-то убежден, что она мне поверит.

— Сходите, убедитесь в том, что вас еще любят, а сами начинайте готовиться к схватке.

— Меня поражает ваша откровенная наивность. А еще бывший солдат.

— Да ничего подобного. Я знаю, где могла забеременеть Алисия. Девушки часто болтают между собой так, будто их никто не слышит.

— Что же они такого наболтали?

— Похоже, наша Алисия побывала в компании сразу шестерых солдат. И это произошло месяцем раньше. Поэтому и был разыгран этот неуклюжий спектакль с вами. Просто никому не пришло в голову отвести девушку к повитухе и попросить, чтобы та установила срок беременности.

— Но ведь меня, а не шестерых солдат застали голым у нее в постели.

— Безусловно. Вам не выкрутиться. Только знайте: ребенок, которого она носит, не ваш.

— Что же мне делать? Отыскать тех солдат и попросить, чтобы они осудили сами себя?

— Даже если осудят, в жизни и не такое бывало, вам-то все одно легче не будет. Вас застали в ее постели.

— Какой же из всего этого выход? И к чему тогда вы рассказали, что ребенок не мой? Спасибо за утешение за месяц перед смертью!

— Не торопитесь, молодой человек. Как она из всего этого выкарабкалась?

— Что вы имеете в виду?