Враг мой подсел на иглу.
Слышал, что резал он вены,
После и вовсе исчез.
Мой ППШ из полена,
Где ты? И где тот обрез?
Быль улетучилась паром.
Знать бы, что в тридцать втором
Был его дед комиссаром,
Мой, если б знать, – кулаком.
«Всё было же, брат! Плыл за окнами век…»
Всё было же, брат! Плыл за окнами век
Кружилась знакомая стая.
И вдруг – ничего. Пустота. Только снег,
Тобой отражённый, сияет.
Теперь ты лежишь и глядишь на восток —
Добыча земли и распада.
Декабрьские вьюги качают венок:
На вечную память от брата.
Чего не хватило? Где спрятан ответ?
Не должен вначале быть младший!
До рези в глазах то ли снег, то ли свет,
Тебя до краёв наполнявший.
И хочется молвить, но речь отнялась:
Обрывки, невнятица, звуки.
Чернеет дорогою мёрзлая грязь —
Бездушный свидетель разлуки.
День катится в ночь. В наступающей мгле
Путь с кладбища. Хватит ли силы?
Чем дальше по шаткой, сиротской зиме
Уходишь, тем ближе могила.
Качается в инее провода нить.
Луны неподвижное веко.
И нужно теперь только ночь пережить,
Чтоб утром заплакать от снега.
«В город наш…»
В город наш
не ворваться мне больше бегом,
Задохнувшись,
дрожа в нетерпенье.
И мы больше не будем на кухне тайком
Пить дешёвый портвейн под варенье.
И гитарным аккордом подъезд не качнём,
Не вспугнём стаю чёрную с крыши.
Ты ушёл
как-то так, словно был ни при чем…
Словно за
сигаретами вышел.
Всё…
Ты зимним морозцем плывёшь не спеша.
Что осталось?
Лишь воздухом этим дышать.
«Спи, отец. Легка седая глина…»
Спи, отец. Легка седая глина.
Помню, как ты между прочих дел,
Всей своею сутью ястребиной
Жизни научить меня хотел.
С той наукой спорить было глупо.
Виноват – на Бога не пеняй.
И взлетал ремень. Сжимались зубы.
Ничего. Терпи. Запоминай.
Руки настежь – хрустнули суставы.
Настежь всё – глаза, улыбка, грудь,
Синяя наколка с лесосплава.
Нет, сынок, о ней пока забудь!
Поворотом лба в иное время, 
