Алексей Вилков – Psychica (страница 16)

– Атипичных реакций становится слишком много, что настораживает, – восклицала Милана, пытаясь задеть старика или доказать свою правоту.

– Общий результат определяется накопленным опытом. На одного пациента воздействие действует безукоризненно как в академических учебниках из всемирной библиотеки. Если пациент отягощен, то возможны некоторые подвохи. Соматический фон очень значим. Помните, как мы потеряли нескольких испытуемых только потому, что у них отказали кровеносная и дыхательная системы? А когда мы усиливаем амплитуду, происходят злосчастные инсульты – мозг сгорает изнутри. Доза! Доза излучателя – определяющий момент в семнадцатом проекте, и пока мы не определим необходимую калибровку, должного успеха не добиться.

– У нас есть и другие проекты, – ревностно произнес узкоглазый. – В них мы достигаем более выраженных результатов.

– Не наступайте на больную мозоль, – промямлил старик, разочарованно взглянул на дремавшего Маликова, словно наблюдавшего за занимательной троицей. – Отвезите его скорее! Нет, вы видели? Он подслушивает. Доктора вечно портят общую выборку.

…В мозг вонзился противный скрежет. Максим повернулся на бок и рухнул на кафель. Корчась от боли, он прищурился, привыкая к яркому свету. Перед ним возникли два безликих мутанта в банных халатах и сандалетах, терпеливо рассматривающих, как он крутится на месте как черепаха, поглаживая образовавшуюся шишку.

– Новенький?

Максим разглядел смуглого юношу, протягивающего тонкую руку. Покачивало, а в глазах двоилось. Общими усилиями его усадили на постель, положив под спину подушку.

– Где я?

– В центре душевных недугов, – ответил второй, остроносый, облизывая пальцы.

– Да, конечно, – ухмыльнулся Максим, поглаживая заживающие вены. – Всего искололи, сволочи! Не подскажите, когда я успел свихнуться, чтобы меня упекли в дурку?

– А ты видел здесь хоть одного умалишенного? – переспросил смуглый. – Здесь только здоровые граждане. Больны не мы – больно общество. Оно выдавливает нас и изолирует. На самом деле мы адекватнее, чем кажемся. Нас поддерживает праведная жизнь.

Он заплетался и пытался активно жестикулировать, изображая провинциального политика, которого напоили брагой, и выпустили агитировать на пустую площадь в выходной день. С такими способностями гусей да кур развлекать, но разве ему объяснишь методологию современного пиара?

Говорливый фрукт вдохновлено заливал ерунду, скрепя тряпичными сандалетами с металлической застежкой:

– Изоляция тренирует нервы. Мы хотим быть счастливы, и мы семимильными шагами движемся в здоровое будущее. Придется пострадать за счастье следующих поколений, а кто не страдает, тот не живет в полной мере, тот в общем-то ходячий труп. Здесь таких десятки, живых трупов. Они только едят и гадят, гадят и едят, пропуская через себя тонны химии. Нам дарована свобода, находящаяся внутри нас, и только мы способны распорядиться ей по своему усмотрению. Только мы. Вы, мистер икс, каких придерживаетесь убеждений?

– Ультраконсервативных, – отбросил Максим, оценивая окружающую обстановку. – Братцы, где мы территориально находимся? В городе или в области? Мне разрешат позвонить?

– Тут тебе не санаторий, – презрительно вставил остроносый.

Максим заметил изогнутую в спираль трубку, торчащую из паха, должно быть, катетер или встроенный датчик как в фантастических фильмах.

– Кино снимаете? Никогда не хотел сыграть сумасшедшего. Чувствую, творится какая-то подстава. Недавно познакомился с одним психиатром. Не он ли тут заправляет? Обстановка похожа на дебильную игру. Вы актеры, подкинутые сюда специально? Признавайтесь? Каковы нынче расценки за театральные постановки? Вы же не у Михалкова снимаетесь? Никудышные клоуны!

– Стас? Дать ему в морду? – с вызовом спросил остроносый.

– Насилие редко когда оправданно, – ответил смуглый. – В данных обстоятельствах я бы посчитал несколько необоснованным…

Не успел он договорить, как остроносый с размаху ударил новичка в нос. Брызнула алая струя. Максим зажал ноздри и проглотил соленую слизь.

– Гостеприимством вы не отличаетесь, – кряхтел Максим, захлебываясь мокротой. – Вы должны понимать, что вся эта бодяга незаконна. Я их засужу. Они такое со мной вытворяли – мама не горюй. Наркоз, электрошок, смывы, мазки, полный комплекс обследований на высшем уровне. А вы, бедолаги, как тут оказались?

Соседи зависли, не зная, что отвечать. Остроносый прокашлялся и присел поближе.

– Извини. Я давно никого не бил, но очень хотел ударить. Навязчивая идея сломать кому-нибудь челюсть.

– Так и бил бы в челюсть?

– Промазал. Темно слишком. Ты спрашиваешь, как я сюда попал? Смутно помню, уже потерял счет времени. Я называю это место концлагерем, потому как другой аналогии не возникло. Здесь заправляют настоящие фашисты. Началась третья мировая война? Мы военнопленные или захваченное гражданское население? Иногда я вижу сны про разрушенный атомным взрывом мир, где мы сидим в подземном бункере и не видим белого света. Здесь есть своя «Зеленая зона», но туда пускают редко, по особым соображениям. Не каждый из нас попадал туда. У меня воспаление мочевого пузыря, и ноют камни в почках, но меня не оперируют, ждут, когда пузырь лопнет или покроется гангреной – наше здоровье их мало интересует. Они следят за нами, подслушивают, подглядывают. Видишь лампочки в верхнем углу? Это камеры. Они постоянно сканируют мои мысли и предугадывают вопросы. Как я попал сюда? Война, плен… Нас держат на дрова, чтобы зимой кремировать в печах…

– Что-то не слышал ничего о войне, – скептически признался Максим, – я собирался искупаться и нырнул в реку, а ваши гуманоиды выловили меня на дне и переправили сюда. Врежь-ка еще в челюсть?

– Давай.

– Нет, дай-ка я?! – вмешался смуглый и без предупреждения вколотил Маликову по губам, разбив их вдребезги.

От удара Максим слетел с кушетки, но тут же поднялся и уже приготовился ответить, но остроносый заслонил обидчика.

– Давайте прекратим ребячество! Если будем драться, нас растащат по одиночным камерам. Там на живот нацепляют десятки проводов и включают ультразвук. Люди слетают с катушек и не возвращаются.

– А ты почему вернулся?

– Бонус за примерное поведение. Полагаю, что ценен для разведки. Меня готовят к особому заданию.

– Корень зла в неправильном мироустройстве. Все беды от недостатка либерализма, – вмешался второй оратор. – Люди превращаются в животных. А вы, значит, ультраконсерватор? Из-за таких, как вы, нас и бросают в тюрьмы.

– Пошутил я, – виновато пояснил Максим, – Я как бы вне политики. Так мы познакомимся или как?

– Стас, – отдал пионерский привет худощавый дрищ, похожий на гипофизарного подростка-переростка. Его атрофированные ладони украшали кривые пальцы с искусанными ногтями.

– Ганс Руйкович, – помпезно представился смуглый, – я чистокровный поляк, но родился в Австрии. Я намеренно сменил имя, и в политической среде известен под именем Никола Бобер. Нашу партию не допускают к всенародному голосованию, поэтому мы вынужденно перешли в подпольное существование. Сразу предупреждаю: мы не сторонники террора. Свобода, равенство и братство – подходящий девиз.

– Где-то я это уже слышал, – почти отошел от наркоза Максим. – Плагиатом занимаетесь.

– Какие выборы, когда на кону вопрос об истреблении человечества? – встрял остроносый. – Нонсенс! После ядерного взрыва не осталось ни одного вменяемого правительства и муниципальных собраний. Езжай в Кукуево и властвуй! В покинутых городах тлеет радиоактивный пепел.

«И я свихнусь с этой дрянной компашкой», – понял Максим, не собираясь обострять диспут, перестав воспринимать их словесный помет.

Оба собеседника пребывали в выдуманных мирах, разобраться в которых по силам лишь изощренному старику с первоклассными ассистентами. После отходняка накатило приятное состояние полудремы, приковав к постели без фиксирующих устройств, словно мозг активировал дополнительную опцию сна. Тело парализовало. Перед взором опустился туман, приказывая лежать неподвижно под гнетом атмосферного столба. Воздух сжался до атомов. Окружающие слились в безликие формы. Так действовали принятые электрические потенциалы.

Episode A

Шел тридцать шестой день служебной командировки.

Я вел врачебную практику по контракту в передвижном госпитале в окрестностях Гудермеса, перебазировавшись из Шатойского района. Мы обосновались в полуразрушенном здании бывшей администрации, где кое-как было налажено водоснабжение, санузел и полевая кухня. Получен приказ разместить тридцать коек в сырых, заплесневых помещениях с протекающими трубами и клопами-мутантами с колкими усиками и хоботками.

Первую неделю меня поражала пугающая тишина, прерывающаяся одиночными выстрелами. Это снайперы, объясняли мне бывалые, убирают солдат по одному. Периодически палили и с нашей стороны, но только не в одиночку, а стройным хором, из калаша или пулемета – так проводились плановые зачистки.

Я заседал в медпункте от рассвета до заката, организовывая квалифицированную помощь раненым, разделив их на привычные категории: транспортабельные, нетранспортабельные, с легкими, средними и тяжелыми повреждениями. Малая часть не доживала до эвакуации в тыл. С непривычки от нагрузок и стресса я на месяц забыл о бывшей жене и сыне, будто их никогда не существовало.