Алексей Ветров – Амурская соната Чёрного Дракона (страница 18)

– Я – Марина, – сказала она. – Я держу идущее со мной.

Вода в чаше не дрогнула – и это было страшнее, чем если бы дрогнула. Но фонари вокруг медленно, как по команде, взяли один и тот же ритм – чуть-чуть кивнули, и этот кивок прошёлся волной по кругу. Где-то невдалеке, в тех рядах фонарей, которых они не видели, отозвался глухой колокольчик – один удар. И стало ясно: город услышал и не возразил.

– Теперь ты, – сказал Улун Лизе.

Лиза посмотрела в воду – и в отражении снова была «не нынешняя»: волосы длинней, в глазах – тёмный свет, которого у Лизы никогда не было, и на шее – тёмная раковина. Девочка прикусила губу, чуть-чуть – как в детстве перед «пианино для гостей», и сказала очень тихо:

– Я – Лиза. Я хочу, чтобы меня звали по-настоящему. Но я не скажу. Потому что моё имя – рядом со мной, и я не отдам его воде.

Вода – дрогнула. Совсем еле-еле, как улыбка. Фонари вокруг вздохнули едва слышно. И где-то, в том слое теней, где ходят стражи, что-то огорчённо отступило, как кошка, которой не дали пройти на подоконник.

– Прошли, – сказал Улун.

– И что он взял? – спросила Марина, чувствуя безымянную пустоту там, где недавно шуршала мамина заколка.

– Ты узнаешь, – ответил он. – Но не сейчас. И это тоже милость.

Они пошли дальше, избегая смотреть в свет и ловя тени, как рыбаки ловят правильную струю. Стражи, не приближаясь, мелькали между деревьями, как перерезанные мечом кляксы туши: то тут, то там, – но к ним уже не подходили близко. Сад будто «признал» их, но всё равно прислушивался, не решаясь отпустить без напутствия.

На дальней кромке, там, где фонари становились реже, а деревья – толще, воздух неожиданно потеплел. Не по-летнему, нет, – как в небольшом чайном доме, куда только что занесли угли в жаровне. Пахнуло лёгкой копотью, апельсиновой коркой и дымком благовоний. Прямо над дорожкой, на тонких бамбуковых полосках, висели крошечные свитки – как календарики счастья в китайских лавках. На каждом – один знак. Свитки покачивались, едва заметно шурша. Иногда какой-то свиток отплывал от линии и летел чуть впереди – как будто указывал тропу.

– Это для тех, кто не слышит, – сказал Улун. – Город всегда даёт два способа пройти. Но лучше – первый.

– Музыка? – догадалась Марина.

– Музыка, – кивнул он. – Или память. Но память он уже попробовал на вкус.

Марина подняла скрипку. Не до игры, казалось бы; и всё же – пальцы сами нашли привычное. Она коснулась струны едва-едва, почти не извлекая звука, – щекой уловила тонкую вибрацию воздуха. Фонари, словно вежливый хор, ответили микроскопическим кивком. И дорога впереди «собралась»: перестала переливаться, как жидкий свет, стала более «земной». Можно идти.

– Сюда, – сказал Улун.

Поворот – и снова арка. Эта – тяжелее, ниже, как будто её камни повисли на шею, тянут к земле. Под аркой на камне – выщербленные жесткие линии, уже не плавные, а как нацарапанные ногтем. Марина внезапно вспомнила: в детстве на даче пальцем выцарапывала на мокрой крыше старой будки «Марина была», и эти буквы – страшной правды «здесь я побыла». Тот же характер.

– Здесь многие возвращались, – сказал Улун спокойно. – И многие – пропадали. Мы пройдём. Ты – будешь держать. Я – буду считать. Лиза – не отвечать.

– Кому? – спросила Лиза.

– Всему, что назовёт тебя по имени, которого у тебя не было, – произнёс он очень мягко. – Даже если имя будет красивым.

Они шагнули, и Сад будто втянулся. Фонари стали почти касаться волос; их бока тепло царапали плечи. Звук от шагов перестал отдавать в камень – стал уходить внутрь, в фонари, в ткань воздуха. Нефритовые листья над головой звенели – тихо, как невидимые бокалы, которыми чокаются привидения. Слепой порыв ветра пронёсся – и в сразу пяти фонарях вспыхнули начали и погасли крошечные искры – как если бы кто-то внутри них посыпал тонкий песок на угли.

– Не чихай, – шепнул Улун. – Придётся потом объясняться.

Марина с трудом удержала смешок. Чем ближе они подходили к дальней стене Сада, тем отчётливее чувствовалась «организация» пространства: фонари не просто висели – они дышали общей фразой, древней, как пятиступенный лад, и простая, как считалка. «Раз-два-три-четыре-пять – кто идёт, тот пусть идёт». Марина подстроила дыхание под этот «раз-два-три-четыре-пять», и стало легче: тело само нашло шаг.

– Слышишь? – спросил Улун.

– Да, – сказала она. – Он сам себе дирижёр.

– И ты – концертмейстер, – кивнул он. – Держи.

Они вышли к узкому мостку над мелкой, как блюдце, заводью – не река, не пруд, просто «лужа в вечность». В ней отражались не фонари и не деревья – чужие лица. В одно мгновение Марина увидела, как в нижней воде смотрит девочка лет десяти – упрямая, кудрявая, чужая – и держит за руку женщину в чёрном платье. И сердце Марины, уже знавшее, что это – «ловля», всё равно дернулось: «Держать крепче».

– Не смотри вниз, – сказал Улун.

– Я и не смотрю, – сказала Марина.

Лиза ступила на мосток и неожиданно легко прошла его, почти не тронув плоскость. Подошвы её ботинок еле касались досок – и доски отвечали не скрипом, а почти музыкальным «динь». Марина пошла следом, удерживая ровный, «безэмоциональный» шаг, – и в этот момент из-под мостка, как рыба, выскользнула холодная тень и ударила в воздух. Удар был не физический – звуковой: незримая «ладонь» хлопнула прямо по уху. Марину качнуло; мир на долю секунды стал двухслойным, как нелепо наложенные в редакторе фотографии – луна сверху и луна снизу.

Смычок в её руке сам нашёл струну. Одна нота – ровная, чистая, без вибрато, – и слои сложились. Тень, не найдя «пустоты», в которую можно провалить, ушла обратно.

– Молодец, – коротко сказал Улун. – Дальше – проще.

– Ты всегда так говоришь, – выдохнула Марина.

– Потому что иначе мы остановимся, – ответил он.

Впереди фонари вдруг поредели. Ветер – если это был ветер – прошёл по Саду, и серебряные медузы засветились сильнее. Открылось место, где дорожки сходились в одно – узкое, словно бамбуковая тропинка. Сбоку на невысоком постаменте стояла маленькая курильница: круглая, на трёх лапках, с львом на крышке. Из её рта шёл холодный дым – серый, с синеватой полосой. На каменном бортике курильницы были вырезаны две крошечные буквы: «тихо».

– Здесь город просит «тихо», – сказал Улун, глядя на Марину. – И платит за это правом пройти.

– А если не «тихо»? – спросила Лиза.

– Тогда «громко», – пожал плечами он. – И платить будешь ты.

Марина приложила палец к губам. Её дыхание стало тонким, «зимним». Они шли – три тени, три дыхания – по узкой тропке, где любые слова расплывались в туман и тут же возвращались призрачными двойниками. Стражи сопровождали их, как караульные фонари на ночной переправе, но теперь держались на расстоянии; маски-сферы отражали не людей, а сами фонари – бесконечность кругов в кругах.

И – почти внезапно – Сад закончился. Как заканчивается длинный свиток: не обрывается, а складывается под пальцами, чтобы позже кто-то другой развернул с первого метра. Перед ними – новый свет, более плотный, зеленоватый. Проёмы, похожие на рты рыбин, которые выводили в другой ярус. Там пахло совсем иначе: водой, камнями, в которых «живет» уголь, и – далёким рёвом. Рёв был не человеческим и не звериным – длинный, глубокий, как если бы огромная медная чаша, наполненная рекой, ударила в саму себя.

Марина поняла, что на секунду зажмурилась; открыла глаза – и поймала взгляд Улуна. Он улыбался – той самой мягкой улыбкой, за которое его так удобно недолюбливать и так легко доверяться. «Чай» – подумала Марина. «Чай, которому веришь в холод».

– Мы прошли Сад, – сказал он. – И он забрал у тебя малость, чтобы ты не оборачивалась. Это цена за то, чтобы идти по прямой. Дальше – Водяной Дворец. Там город будет уже не шептать, а говорить вслух. И спрашивать – не словами.

– Я готова, – сказала Марина. И вдруг услышала, как это звучит похоже на «я готова» перед сценой. Руки перестали быть чужими.

– Я тоже, – сказала Лиза. Она посмотрела на свою бумажную птицу, погладила крыло, как шерсть кота, и спрятала журавлика в карман: – Если что – дашь мне «такты», мама. А я… я не соглашусь на имя, которое не моё.

– Я дам, – сказала Марина. – И проведу.

Сад лунных фонарей за их спиной ещё какое-то время дышал – их дыханием, их шагами, их темой. Потом фонари мягко, почти дружелюбно, качнулись – и застыли, подобрав свет. Ветви нефритовых листьев тихо, как дождь в августе, позвонили. И в этом звоне Марина вдруг услышала, как в детстве, когда она совсем маленькая, кто-то говорил ей: «Не бойся воды. Она – слушает». Она хотела прикоснуться к этому «кто-то», но не стала: договорилась с собой не оглядываться.

– Вперёд, – сказал Улун.

Они шагнули туда, где зелёный свет рождался не на бумаге фонарей, а в самой воде. Где Зеркальный Хабаровск не только отражал, но и создавал. Где – как сказал Улун – «говорят не словами». И Марина крепче перехватила футляр, потому что в таких местах музыка – не украшение, а ключ.

Она знала, что Сад попробовал вытянуть из неё то, что любил город – частности. И знала, что он оставил ей главное – её движение. Отныне, пока она держит шаг и тему, фонари на невидимых нитях покачаются вместе с ней, а стражи отражений в масках воды так и останутся по краям – не врагами, но и не друзьями: слушателями.