Алексей Велесов – Ледяной Скипетр (страница 23)

Она лихорадочно осмотрелась, ища спасения, надежды. Изба была мертва. Выбитые окна, обугленные стены, три ледяных кокона, стоящие как безмолвные стражи, слабо мерцали в утреннем свете. Ничего. Ничего, что могло бы помочь.

И тогда ее взгляд упал на ее собственную больную, замороженную руку. Лед… Он мог убивать. Он мог запечатывать в вечный сон, как в Вологде. Мог ли он… сохранить жизнь? Не дать ей уйти?

Внезапно скрипнула дверь, заставляя Елену вздрогнуть и обернуться. На пороге, затянутом морозной дымкой, стояла старуха. Низенькая, сгорбленная, словно вековой груз пригнул ее к земле. Она была закутана в лоскутное одеяло, поверх которого была накинута выцветшая, некогда синяя шаль. В одной руке она держала клюку из корявого сука, в другой — небольшую берестяную корзинку. Ее лицо, испещренное морщинами, как высохшее русло реки, было безразличным и спокойным. Казалось, ни разруха вокруг, ни ледяные статуи не могли удивить ее.

— Слышала грохот, — произнесла старуха, шагнув внутрь. Голос у нее был хриплым, простуженным, но в нем не было и тени страха. — Думала, Громовержец в избу гвоздь вбивал. А тут гости незваные.

Она медленно, опираясь на клюку, пересекла комнату, ее стоптанные валенки мягко шлепали по полу. Ее внимательные, бледно-голубые, почти выцветшие глаза скользнули по Елене, задержались на ее обугленной руке, а затем перешли на Данила. Она не выглядела шокированной или испуганной.

— Раненый, — констатировала она, подходя ближе. — И серьезно. Тащить его никуда нельзя. Коньков не осталось в деревне. Все, кто мог, — бежали. Остались только старые да упрямые, вроде меня.

— Помогите ему, — взмолилась Елена, и голос ее дрогнул, выдавая всю глубину отчаяния. — Умоляю вас. Я все сделаю, что скажете.

Старуха медленно, с трудом присела на корточки рядом с Данилой. Она не трогала рану, лишь внимательно ее разглядывала, словно читая по кровавому пятну невидимую книгу.

— Огненный жезл, — без эмоций сказала она. — Чистый жар. Он не просто режет плоть. Он выжигает жизнь изнутри, сушит душу. Обычными травами не помочь. Настойка из коры ивовой боль уймет, да ненадолго. А времени… — она покачала головой, — времени у него в обрез.

Она подняла взгляд на Елену. Ее старые глаза были пронзительными.

— Ты — Ветрова. Чую по крови. Горькой, как полынь, и холодной, как глубинная вода. И по этой руке… Ледяной Скипетр коснулся тебя. Не просто коснулся — пожил в тебе.

Елена лишь кивнула, сжимая здоровой рукой подол своего платья.

— Лёд может убить, — продолжала старуха, и ее взгляд стал пристальным, испытующим, словно она видела насквозь. — Но может и сохранить. Как в погребе лед сохраняет мясо до весны. Заморозь рану. Не дай крови уйти. Не дай жару выжечь в нем последние искры. Запечатай ее. Это единственный шанс. Другого не будет.

Елена с ужасом посмотрела на свою больную руку. Она чувствовала в ней спящую, грозную силу, но та была дикой, неуправляемой, как разъяренный зверь. Воспоминание о вчерашнем взрыве, о том, как чужая воля вселилась в нее, заставило ее содрогнуться.

— Я… я не могу… я не умею контролировать это! — вырвалось у нее. — В прошлый раз… это был не я! Это было… насилие!

— Ты не должна вызывать бурю, дитя, — сказала старуха, и в ее хриплом голосе вдруг прозвучала странная, древняя, как сами холмы, мудрость. — Ты не должна заставлять. Ты должна… попросить. Лёд — не слуга. Он — союзник. Или тюремщик. Смотря как к нему обратиться. Положи руку на рану. Не сжимай. Не командуй. Просто… позволь ему течь. Как реке весной. Она не спешит. Она просто идет своим путем.

Дрожа всем телом, Елена протянула свою здоровую левую руку. Пальцы ее коснулись липкой, пропитанной кровью ткани прямо над страшной раной Данилы. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать прочь страх, отчаяние, память о вчерашнем кошмаре. Она искала внутри себя то чувство, что родилось в час немоты на берегу Волги — чувство тихого, глубокого слушания. Она отключила разум, полный ужаса, и обратилась к тому холодному, дремлющему озеру, что лежало в ее глубине.

Она не приказывала. Она просила. Умоляла.

«Помоги… — мысленно шептала она, обращаясь к той силе. — Не для разрушения. Для сохранения. Дай мне немного твоего покоя… немного твоего безвременья… чтобы остановить смерть. Не для себя. Для него».

Сначала ничего не происходило. Лишь пульсирующая боль в ее собственной раненой руке и тихий, хриплый свист дыхания Данилы. Потом, очень постепенно, она почувствовала легкое, едва заметное движение. Не взрыв, не прорыв плотины, а тонкую, холодную струйку, что потекла из самой сердцевины ее существа. Она прошла по плечу, достигла локтя и медленно, очень медленно, словно нехотя, полилась к кончикам пальцев левой руки.

Она открыла глаза.

От ее пальцев по пропитанной кровью одежде Данилы пополз иней. Не яростный, сковывающий все живое, каким он был ночью, а нежный, почти воздушный, похожий на морозные узоры на стекле в тихое зимнее утро. Он мягко обволакивал ткань, просачивался сквозь нее, касаясь обожженной плоти. Елена чувствовала под ладонью, как жар раны уступает место глубокому, проникающему холоду. Лед не резал, не жалил, не причинял новой боли. Он обнимал рану, заключал ее в хрустальный, прозрачный, идеально гладкий саркофаг. Багровое пятно перестало расползаться. Сочащаяся кровь застыла, превратившись в крошечные, алые рубины, вмурованные в толщу льда.

Она убрала руку. На месте ужасной, смертельной раны теперь лежала гладкая, слегка выпуклая пластина прозрачного, идеально чистого льда. Сквозь него, как сквозь стекло аквариума, была видна обожженная, но больше не кровоточащая плоть. Это не было исцелением. Это была стазис, остановка, передышка, дарованная смертью.

И в этот момент, когда лед полностью охватил рану Данилы, Елена заметила, что в середине ледяного саркофага, прямо над сердцем, появился маленький кристалл. Он был прозрачным, но внутри него мерцало слабое синее свечение, как будто сердце Данилы отдало частичку своей жизни, чтобы сохранить остальное.

"Это сердечный лед," — прошептала Арина, заметив, что Елена смотрит на кристалл. — "Он сохранит его жизнь, пока сердце бьется. Но помни, дитя, если когда-нибудь этот кристалл погаснет… значит, пришло время отпустить."

В этот момент Данила сделал глубокий, прерывистый, почти судорожный вдох. Его веки дрогнули, а потом медленно, тяжело поднялись. Его взгляд, сначала мутный и неосознанный, блуждал по закопченным балкам потолка, а потом нашел Елену. Он смотрел на нее, и в его глазах не было того животного ужаса, что был после взрыва. Было лишь глубочайшее, немое изумление, физическая слабость и немой вопрос.

— Ты… — прошептал он, и голос его был слабым, как шелест сухого листа по камню. — Ты… спасла меня?

Елена, не в силах сдержать дрожь, которая вдруг пробежала по всему ее телу — дрожь от напряжения, страха и дикого облегчения, — покачала головой. Слезы снова выступили на глазах, но на этот раз они были горячими и солеными.

— Ты спас меня первым, — тихо, но четко ответила она. — Я просто… вернула долг.

Старуха, наблюдающая за ними с невозмутимым видом, кивнула, и на ее морщинистом, как печеное яблоко, лице появилось нечто, похожее на редкое, скупое одобрение.

— Зовут меня Арина, — сказала она. — Арина-знахарка. Последняя, кто остался в этой деревне доживать свой век. Остальные… кто поумней — сбежали. Кто поглупее — полегли.

Она подошла к печурке, с трудом раздула слабые угольки и поставила на них потертый, закопченный котелок, наполненный снегом и щепоткой сушеных трав. В избе постепенно становилось теплее, и в воздухе поплыл горьковатый, но чистый аромат ромашки и чабреца.

Пока отвар закипал, Арина заговорила снова, уставившись на прыгающие язычки пламя, словно видя в них далекое прошлое.

— Я помню Замерзание, — начала она, и голос ее стал далеким, глухим, как будто доносящимся из-под толщи лет и льда. — Мне было десять лет. Мы жили тогда в другой деревне, под самой Москвой-рекой. Помню, как мать моя, Марфа, вытолкнула меня в сени, велела бежать в погреб, подальше от окон. А сама… сама повернулась к двери. Хотела, наверное, запереть ее на засов, чтобы лед не прошел. Но не успела. Ее заморозило на самом крыльце. Она так и стоит там до сих пор, я знаю. С протянутой рукой, будто хочет кого-то предупредить или остановить. Лицо… лицо у нее испуганное было. Но не искаженное. Застывшее. Как маска.

— А знаешь, дитя, — продолжила Арина, когда отвар закипел, и она разлила его по чашкам, — я не сразу поняла, что лед не враг. Вначале ненавидела его за то, что забрал мать. Но однажды, спустя много лет, я наткнулась на старую книгу, написанную на бересте. Там было написано: "Вода-водица, сестра-царица, не только лед, но и жизнь дает. Не убивает, но спасает. Не убивает, но запоминает. Умрет лед — забудется всё. А если не растает, то оживет". И я поняла. Лед — это не смерть, а долгая память. Он хранит то, что иначе исчезло бы.

Елена замерла, глядя на старуху. Она ждала ненависти, проклятий в адрес льда и всего, что с ним связано. Ждала обвинений в адрес ее рода.

— Почему… — осторожно, боясь спугнуть эту исповедь, начала Елена, — почему ты не злишься на лёд? На нас? На Ветровых? Ведь это из-за Скипетра, из-за Анны…