Алексей Васильев – Космос русской правды: гиперборейский код России (страница 9)

Иго стало не историческим фактом, а идеологическим конструктом, необходимой частью нового национального мифа России, как молодого европейского государства, преодолевшего азиатское наследие.

Мы предлагаем взглянуть на историю Евразии без позднейших идеологических наслоений.

Существовала единая евразийская цивилизация («Великая Скифия»/«Тартария»/ «Сибирская Русь»), с центром в Южной Сибири, на Урале, в Причерноморье. Это была конфедерация народов (скифов, сарматов, русов, угров, тюрок), связанных общим экономическим (Великий Шёлковый путь и его северные дублёры), военным и, возможно, культурным кодом.

Эта цивилизация имела развитую металлургию, фортификацию (звёздные крепости), мегалитические сооружения (пирамиды Урала и Сибири). Она вела долгие войны с южными империями (Китай, Персия), что и отражено в Великой стене. И в китайских источниках. В XIII-XV веках внутри этой конфедерации произошла внутренняя перестройка, «смутное время». Шла борьба за власть между кланами (условно, «ордынскими» партиями). Русские княжества были активными участниками этой борьбы, а не пассивными жертвами.

Позднее, с укреплением Московии и приходом к власти Романовых, эта сложная, симбиотическая история была упрощена и переписана. Неудобная картина союзничества и родства с «ордынцами» была заменена на миф о двухсотлетнем рабстве у дикарей-чужаков. Это очищало историческую биографию новой империи и служило её внешнеполитическим целям.

Официальная историческая наука сегодня оказалась в ловушке собственного нарратива. Она вынуждена: игнорировать архитектурные и инженерные парадоксы; замалчивать отсутствие первоисточников от «завоевателей»; объявлять «природными» мегалитические объекты Сибири и Урала, несущие явные следы обработки; отказываться от серьёзного изучения аномалий (кольцевых структур, подземных комплексов), потому что их изучение грозит обрушением всей хронологической и концептуальной схемы.

История - это не застывшая догма, а поле для поиска. Миф о «татаро-монгольском иге» - не факт, а следствие мощного идеологического проекта XVIII-XIX веков. Пора начать изучать не миф, а реальные артефакты, лежащие на поверхности и молчаливо кричащие о другой, гораздо более сложной и великой истории нашей земли. Пора перестать быть заложниками историографии, созданной в кабинетах для нужд империи, и начать читать книгу истории по её первоисточникам - камню, металлу, ландшафту и генетической памяти народа.

А теперь вникнем в онтологическую суть интроекта «Ордынский синдром»: посредством его, реальный исторический опыт сложных, симбиотических, часто братских отношений в рамках евразийской конфедерации был подменён травмирующей программой-фантомом. Эта программа внедрила в массовое сознание:

Комплекс жертвы и исторической обиды. «Нас веками угнетали».

Страх/презрение к «Востоку» и «степи». Глубинная, органичная евразийская идентичность была заменена на европоцентричную, где Азия - источник угрозы и отсталости.

Оправдание любой централизованной, жёсткой власти, как «защитницы от внешнего хаоса». Травма «ига» стала использоваться для обоснования вертикали страха внутри страны: «Только сильная рука спасёт нас от нового нашествия».

Итог для нашего мировосприятия: «Ордынский синдром» - это не память о реальном монгольском завоевании, а внедрённый вирус, который отучил нас видеть в тюркских и степных народах Евразии братьев и союзников по общей цивилизации, превратив их в образ «вечного чужака-врага», а также исказил нашу собственную историческую волю, представив её как пассивную жертву обстоятельств, а не как активную силу, участвовавшую в великой евразийской реконструкции, закрепил в управленческой культуре модель «вертикали страха», как единственно возможный ответ на угрозу, вытеснив исконную модель иерархии служения.

Этот интроект, наложенный на уже раздвоенное византийским комплексом сознание, создал двойную шизофрению: разрыв с собственной евразийской сутью (объявленной «чуждым игом») и закрепление комплекса неполноценности перед Западом. Следующий, петровский интроект, доведёт этот комплекс до состояния острого культурного мазохизма, попытавшись окончательно убить в Архитекторе его аутентичную сущность, чтобы пересобрать из обломков удобный для империи механизм.

ГЛАВА 5. ПРЕДПЕТРОВСКИЙ ПЕРЕЛОМ: ЦАРЬ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ, ГРЕЧЕСКИЙ ПРОЕКТ И НИКОНИАНСКАЯ ХИРУРГИЯ

Принято считать, что разрыв с собственной онтологической традицией начал Пётр. Это глубочайшая ошибка, часть того самого петровского мифа о себе, как творце «из ничего». Пётр не начинал - Пётр завершал. Он лишь довёл до логического, механистического, зачастую варварского финала процесс, инициированный его отцом, царём Алексеем Михайловичем.

Пётр - не Архитектор перелома. Он - жестокий прораб, достраивавший здание по чужому, уже утверждённому проекту. Истинным автором проекта, его идеологом и вдохновителем был «Тишайший» царь.

Алексей Михайлович, воспитанный в атмосфере московского благочестия, совершил радикальный внутренний переворот. Он усомнился в аутентичности собственной цивилизации. Под влиянием своего духовника Стефана Вонифатьевича и, что важнее, - постоянного давления приезжих греческих иерархов, он проникся убеждением: Русь отпала от истинного православия.

Греки, утратившие империю, попавшие под османское владычество, приходившие на Русь просить милостыню, систематически внедряли в сознание царя мысль: вы - младшие, вы - отставшие, ваш обряд - искажённый, ваши книги - испорченные переписчиками, ваше благочестие - невежественное. Им вторили прибывшие из Киева учёные монахи, несшие на себе отпечаток католической схоластики. Русь, веками считавшая себя единственной хранительницей чистоты Православия, вдруг оказалась в положении ученика, заслужившего упрёк учителя.

Царь усвоил грекофильскую парадигму: истина - у греков. Не у древних, великих греков Вселенских соборов - их наследие мы сохранили, - а у современных, порабощённых, униженных греков, чьи книги печатаются в латинской Венеции и чьи иерархи обучаются у иезуитов. Парадокс, достойный клинического описания: образец был выбран заведомо повреждённый, но именно его объявили эталоном.

Никон не был инициатором реформы. Он был орудием, избранным царём для проведения грекофильского проекта. Царь «положил свою душу и всю Русь на патриархову душу», сознательно делегировав ему абсолютную власть в церковных делах. Никон был удобен: решителен, авторитарен, лишён сомнений. Но вектор задавал именно царь. Без его постоянной и энергичной поддержки Никон, обладай он хоть десятикратной властью, не смог бы сломать сопротивление национальной традиции.

То, что вошло в учебники, как «исправление богослужебных книг и обрядов», на онтологическом уровне было актом семиотической оккупации, куда более глубоким, чем даже Крещение Руси.

Традиционная русская система стояла на том, что Правда живёт в соборном опыте, в святости предков, в чудотворных иконах, в нетленных мощах. Она проверяется жизнью, а не справкой. Никоновская реформа внедряла иную модель: истина - в книге, напечатанной в Венеции или Париже, одобренной греческим патриархом. Живое предание подменялось внешним, чужим, административно утверждённым стандартом.

Проводилась дискредитация родовой памяти. Было объявлено, что предки заблуждались. Что святые, молившиеся двуперстно - невежды. Что чудотворные иконы, писанные «старым письмом», - не вполне правильные. Это был удар не по обряду - по онтологической уверенности нации, которая только начала нарастать после Византийской травмы крещением. Народу сказали: всё, во что вы верили, как крестились, как писали иконы, как пели, - ошибочно. Ваши отцы и деды спасались неправильно. Только мы, пришедшие с греческими книгами, знаем, как надо.

Реформа Никона, поддержанная царём, стала механизмом вытеснения носителей старой крови, старого знания, старой легитимности. Протопоп Аввакум, Иван Неронов, епископ Павел Коломенский - это цвет русского духовенства, люди, прошедшие суровую школу аскезы, молитвы, исповедничества. Они были носителями неповреждённого преемства. Их подвергли ссылкам, пыткам, казням. На их место пришли греки-справщики (Арсений Грек, Паисий Лигарид), киевские выходцы, люди часто тёмного прошлого, скомпрометировавшие себя связями с униатами и католиками. Это была чистка элиты по признаку крови и традиции. Те, кто был «своим» по роду, по духовному наследованию, объявлялись врагами. Те, кто был «чужим», становились судьями и наставниками.

Раскол не был «разделением» равных частей. Это была ампутация живого, здорового, но сопротивляющегося органа.

Только зарегистрированных актов самосожжения («гарей») - 37, с числом жертв не менее 20 тысяч человек . Люди предпочитали добровольную смерть в огне принятию чужого, безблагодатного, как они считали, обряда. Это не фанатизм. Это - онтологическое сопротивление. Они умирали не за двуперстие. Они умирали за право быть собой, за связь с предками, за неискажённый образ Правды, переданный им отцами. Но реально – зачастую не сами, их сжигали карательные отряды, отправленные царем.

Началась «одна из самых черных страниц русской истории, когда одни православные убивали других». Стрельцы осаждали Соловецкий монастырь, казаки на Дону принимали беженцев-староверов, боярские семьи раскалывались. Речь шла не о богословских тонкостях. Речь шла о том, чьим чертежам мы следуем: унаследованным от предков или импортированным из порабощённой Византии через посредство латинской Венеции. Происходила смена элит: старые роды – изгонялись, притеснялись, уничтожались.