Алексей Варламов – Лох (страница 34)
Улыбка заиграла на его спекшихся губах, он причастился из рук своего брата, попрощался со всеми, велел послать телеграмму в Мюнхен и завещал похоронить себя не в Москве, а на кладбище в деревне Хорошей. В ту же ночь Тезкин умер, не дожив трех месяцев до своего тридцатилетия.
Выполнить его последнюю просьбу оказалось неожиданно трудно. За разрешение похоронить покойника в соседней области требовалось дать взятку, а таких денег у обнищавшей семьи не было. Не мог помочь и Голдовский, ибо, несмотря на августовскую победу и развернувшиеся в стране реформы, западные интеллектуалы все меньше интересовались загадочной славянской душой. Россия вышла из моды, молодые таланты уехали, а те, кто остался, занялись продажей мебели, сигарет и женских трусиков, чем Левушка заниматься не желал совершенно, и фирма его, вынужденная покинуть сверкающий офис на Кутузовском проспекте и сократившаяся до хозяина и его жены, влачила жалкое существование на дому у Левы в Кожухове. В том Кожухове, где стало еще отвратнее и грязнее и к пьяным работягам прибавились нищие, проститутки и ничего не боявшаяся обнаглевшая шпана.
И лежать бы Тезкину на Домодедовском или Митинском кладбище, запихнутому между ячейками других могил, как в гигантской камере хранения, куда сданы все тела умерших до Судного дня, когда бы не прилетевший в Москву Фолькер. Предприимчивый немец все уладил, и последнею тридцатою весною Тезкина повезли в Хорошую. Хоронили его в оттепель, земля не промерзла, и три оставшиеся в живых старухи сокрушенно глядели, как приехавшие из города люди закопали в землю того, кто должен был хоронить их.
Обратно ехали в темноте. Машину мягко покачивало на ухабах, Фолькер задумчиво слушал рассуждения степенного отца Евгения, сидевшая рядом с Анной Александровной Козетта задремала, и Левушке Голдовскому привидился то ли сон, то ли греза. Привиделось ему, что конец света действительно настал, правда, совсем не такой, как в Апокалипсисе. Он наступил не мгновенно и не сопровождался никакими катастрофами, а скорее напоминал кем-то спланированную и тщательно организованную эвакуацию. Это длилось несколько дней, о нем много писали в газетах, говорили по телевидению, главы государств и политики выступали с соответствующими заявлениями и даже успели собрать Совет Безопасности ООН, но решение принято не было. Кое-где была отмечена паника, кое-где резко возросло потребление спиртных напитков и посещение публичных домов, в иных местах наблюдалось массовое крещение, некоторые священники брали колоссальные взятки, хотя не совсем понятно было, для чего эти деньги им потребовались. Но в целом все проходило довольно спокойно. Люди завершали свои земные дела, убирали дома и доделывали работу, прощали друг другу все обиды и грехи, надеясь на скорую встречу по ту сторону бытия, и два космонавта, кружившие на орбите, с интересом наблюдали, как уходят в вечную жизнь сперва Америка и Австралия, затем Азия и Африка, после них Европа. И только светилась еще во мгле Россия, не то как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что больше всех накопилось в ней грехов. Но вот стала гаснуть и она, уменьшаясь в размерах до Московского государства, как мечтали ее недруги, и точно отдавая Богу те земли, что некогда огнем и мечом присоединили к себе ее цари, – она вспыхивала, пока не угасла вся. Лишь по чьей-то забывчивости светилась маленькая точка между Питером и Москвою, где по-прежнему жили три одинокие старухи, три ветхие мойры, которых не взяли на небо и не сказали, что история закончилась, оставив охранять сокровища потухшей земли и память о ее смешных обитателях.
Дом в деревне
1
О доме в деревне я мечтал много лет. Читал объявления в газетах, расспрашивал знакомых, ездил по Тверской, Владимирской и Рязанской областям, забирался в отдаленные уголки – но нигде мне не везло. Все хорошие избы, особенно в красивых местах, по берегам озер и рек, были раскуплены горожанами. Самые оборотистые приобретали не по одной, а сразу по нескольку и потом втридорога продавали их под дачи. Мне же хотелось жить в деревне, а не в дачном поселке. Да и денег у меня столько не было. Тогда, отчаявшись найти что-либо недалеко от Москвы, я отправился на север, за Вологду.
Те края были мне немного знакомы. В ранней молодости с будущей женой мы сплавлялись на резиновой лодке по извилистой каменистой речке Вожеге. В непогоду едва не потонув, пересекли громадное озеро Воже, а потом попали и вовсе в глухие безлюдные места, толком не обозначенные на туристической схеме. По неведомой полноводной реке Еломе плыли несколько дней наугад мимо подтопленных лесистых берегов, где негде было поставить палатку, и ночевали в охотничьих зимовьях. В этих маленьких крепких избушках никогда не закрывались на замки двери и всегда имелся запас спичек, соли и чая. У нас кончилась еда, и мы обходились грибами, рыбой и самодельными лепешками из муки, пили горький чай, мерзли и мокли, пока наконец, не веря в собственное спасение, не добрались до населенных мест. Никто не верил и нам, что мы одни проплыли такое большое расстояние, старухи качали головами и говорили:
– Бесстрашники.
Будущая жена всхлипывала от жалости к самой себе и горьких мыслей, с кем ей придется связать судьбу. А я был беспечен и беспечален: долгие полунощные закаты, пронзительные и сочные северные цвета, открытые люди, одаривавшие нас хлебом и молоком, большие рубленые дома, заросшие ягодой поляны и мшины – все это запало мне в душу. Теперь я снова сюда вернулся, уже не как турист, а желая прочно обосноваться на этой земле и если не навсегда переселиться, то, по крайней мере, жить здесь подолгу.
Я был уверен в том, что в полупустых деревушках подыскать задешево избу будет несложно. Однако когда стал снова на той же самой резиновой лодке сплавляться по Вожеге и заходить во встречавшиеся по пути селения, спрашивая, не продает ли кто избу, на меня повсюду смотрели настороженно и отвечали, что продажных домов нет. Несколько удивленный неблагозвучным сочетанием и тем, что и здесь изб нету, я садился в лодку и плыл дальше, гадая, где и в какой деревне дожидается меня мой дом.
Была середина июня, но здесь еще не отцвела и остро пахла черемуха. Я плыл белыми ночами допоздна, в понравившемся месте на берегу реки ставил палатку, рыбачил, подолгу сидел у костра, ворошил угли, пил чай, слушал соловьев, потом спал до полудня и снова плыл. Неширокая, но бурливая в позднем весеннем половодье речка весело и скоро несла меня вместе с бревнами и ветками над каменистыми перекатами мимо сумрачных сырых лесов, маленьких зеленых островов, прибрежных покосов, полей, песчаных отмелей, обрывистых берегов, глубоких оврагов, заброшенных хуторов и полуразрушенных мостов и плотин. Деревень то не было вообще, то встречались очень густо – кустами. Они стояли у самой реки, так что избы отражались в прозрачной воде, либо на высоких берегах, откуда открывались темные лесные дали, и были каждая по-своему необыкновенно живописны. Но всюду, куда я ни приплывал, повторялась та же история: на меня подозрительно косились, кое-где спускали собак, и хорошо, что не били.
Пустовавших домов в здешних деревнях было, конечно, достаточно, и только позднее я понял, в чем дело. Молодой, бородатый, я казался местному населению кем-то вроде беглого заключенного. Побеги из колоний, располагавшихся к северу от Вожеги, убийства и грабежи в этих краях иногда случались, обрастали жуткими слухами и наводили на людей ужас. Наверное, поэтому каждый незнакомец воспринимался как возможный злодей. Надо было делать иначе. Найти знакомых и пожить в деревне, чтобы к тебе присмотрелись. Но я был со всех сторон москвичом бог знает в каком поколении, и, видимо, все мои попытки поселиться здесь были обречены. И все-таки больно мне хотелось иметь свой дом.
Мне было тогда двадцать шесть лет. Я окончил университет, пробовал себя в литературе и издал небольшую книжку рассказов. Но и жизнь моя, и будущее казались такими неопределенными и неясными. Мне нужен был дом в деревне как точка отсчета, чтобы создать самого себя и вырваться за те границы, которые ставило передо мною благополучное городское существование.
После целого дня сплава, когда по пути не попалось ни одного селения, кроме двух заброшенных хуторов в устье правого притока Вожеги речки Чужги, река расширилась и потекла ровнее. Высокие деревья отражались в покойной темной воде, из которой местами торчали громадные серые валуны. Вскоре с правой стороны я увидел изгородь – верный признак приближающегося жилья. Она тянулась довольно долго, но вот показались и темные скаты деревенских крыш. Оставив лодку у плота, с которого полощут белье, по заливному лугу я стал подниматься в пологую горушку к незнакомой прибрежной деревне. В этот полуденный час она выглядела совершенно пустой. Только возле маленького магазина, такого же старого и темного, как и деревенская изба, сидел под навесом на низком крыльце скуластый старик с блеклыми голубыми глазами и жидкой бородкой.
Я поздоровался. Дед посмотрел на меня спокойно и отрешенно.
– Не работает сегодня ларек.
Накануне я простыл, меня одолевала усталость и озверевшие июньские комары. Я уже не думал ни о какой избе, а хотел вернуться домой и выкинуть вон бредовую идею сделаться сельским жителем.