Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 77)
А кроме того, указывал Пришвин, размышляя над бунинским рассказом и своим романом, даже корова, которую он собирался купить с Фросей после их соития («Когда мы совокупились, то решили купить ко-ро-ву! вот ведь какие соки-то пошли»), напоминает поросенка, заинтересовавшего бунинскую Аленку сразу после любовного свидания с Митей в сторожке: «Вы, говорят, в Субботино ездили. Там поп дешево поросят продает. Правда ай нет? Вы не слыхали?»
Однако историю эту в прозе Пришвин так и не написал, и весь драматизм его отношений с женой остался только на страницах дневника, и поныне доступного лишь в небольшой его части.
Пришвин и Бунин… Слишком многое тут сплелось: и общественное, и личное, и сокровенно творческое – это своеобразная, если угодно, трель двух соловьев, их поединок (а образ поющего соловья в разоренной усадьбе, кстати, чрезвычайно для Бунина, и особенно для Пришвина, важен). Но самое главное, что после чудовищной катастрофы Семнадцатого года, устояв на ногах, оба писателя стремились к одному и тому же – к оправданию и утверждению ненапрасности бытия, выражению благодарности жизни; и то, что подобные попытки предпринимались по обе стороны довоенного и послевоенного железного занавеса, быть может, ярче всего свидетельствует о единстве русской литературы XX века и общем ее направлении.
В молодости и зрелости Бунин был, пожалуй, счастливее Пришвина, была более интенсивной его личная жизнь, гораздо успешнее шли литературные дела, и он достиг куда более высокого признания, но в старости они меняются местами. Накануне войны нобелевский лауреат, давно раздаривший и растерявший свое богатство («Был я “богат” – теперь, волею судеб, вдруг стал нищ, как Иов. Был “знаменит на весь мир” – теперь никому в мире не нужен – не до меня миру!»), пишет в Москву Телешову: «Я сед, сух, худ, но еще ядовит. Очень хочу домой».
Пришвинская же жизнь в эти годы получает новый импульс, он – заслуженный советский писатель с безупречной репутацией, его именем называют пик на Кавказе, горное озеро и мыс на Курильских островах, жизнь его изобилует различными перипетиями, он встречает большую любовь, оставляет первую жену и женится вторично; верный себе, много странствует, охотится, пишет новые книги, покупает дом в Дунине, ведет тайный дневник, получает правительственные награды и сытость, богатство и почет, которыми в послевоенные годы напрасно пытались переманить из эмиграции в СССР больного, бедствующего и к тому же изрядно подпортившего отношения с эмигрантскими кругами Бунина.
На излете жизни Бунин пишет «Воспоминания» и книгу о Чехове, следит за тем, что происходит в советской литературе, и высоко отзывается о Твардовском и Паустовском. Пришвин (который, кстати, также отмечает обоих этих писателей и мало кого другого) работает над «Осударевой дорогой» и «Корабельной чащей», произведениями, при его жизни не публиковавшимися (что указывает на относительность его благополучного положения в СССР) и до сих пор еще по-настоящему не прочитанными и не изученными, но уже совершенно и по стилю, и по поэтике от Бунина далекими.
Однако даже тогда за Буниным следит и, вряд ли имея возможность читать эмигрантские произведения соседа своего далекого детства, перечитывает то, что было написано им до революции, а 11 ноября 1952-го, то есть ровно за год (без трех дней) до смерти Бунина, заносит в дневник весьма примечательные строки: «Есть люди такие, как Ремизов или Бунин, о них не знаешь, живы ли, но их самих так знаешь, как они установились в себе, что не особенно и важно узнать, живут они здесь с нами или там, за пределами нашей жизни, за границей ее».
Смертельно больной, случайно узнает Пришвин и о смерти Бунина. Об этом эпизоде рассказывается в мемуарах писателя Ф. Е. Каманина, с которым Пришвин был знаком с конца 1920-х годов: «Я – не знаю уж, как это вышло, – спросил у Валерии Дмитриевны, читала ли она сообщение, что в Париже умер Иван Бунин. Спросил очень тихо, и так же тихо она ответила, что нет, не читала, ей не до газет теперь. И тут Михаил Михайлович, хоть и не смотрел на нас и слух у него давно уже сдал, сделал шаг ко мне.
– Что, что ты сказал?
Я молчал, потерявшись, но запрокинул голову и с невыразимой тоской несколько раз повторил:
– Бунин умер… Бунин умер!.. А-а!.. В Париже, в чужой земле. Бунин умер, а-а!»
Пришвин пережил его на два месяца.
Леонид Леонов: яд отжившей мечты
Леонид Максимович Леонов не дожил до своего столетнего юбилея всего пять лет. Для России, про которую не зря было сказано, что писатель в ней должен жить долго, это, по-видимому, абсолютный личный рекорд.
Он прожил жизнь огромную и сложную, и чего в ней только не было! Детство в патриархальной семье, отроческие путешествия по России, революционная молодость, гражданская война, журналистика, писательство, ранняя сказовая манера, чудесный «Бурыга», «Барсуки», «Вор», «Соть», «Дорога на океан», пьесы, за одну из которых – «Метель» – он попал в опалу, «Русский лес», «Evgenia lvanovna». А потом долгое-предолгое молчание.
Его влияние на литературную жизнь со второй половины шестидесятых практически не ощущалось. Он был депутатом и академиком, лауреатом, публицистом и борцом за мир (помните фильм «Бегство мистера Мак-Кинли» с песнями Владимира Высоцкого?), но не участвовал ни в травле, ни в защите гонимых писателей, не спасал Байкал и не восставал против переброски северных рек, не громил «Новый мир» и не возражал против этого, оставался равнодушен к судьбе Солженицына и не воевал с цензурой. Его упрекали за то, что он заперся в «башне из слоновой кости», а потом и вовсе о нем забыли; он же делал то, что должен делать писатель, – писал. Следует ли его за это судить, как судить и многих других великих и неприкосновенных мастеров культуры, которые, объединись они против той власти, могли бы столько всего совершить и, быть может, не допустить теперешней смуты?
На излете своей политической деятельности его посетил пытавшийся дружить с художниками слова Михаил Горбачев. Событие почти казусное. Собеседниками Леонова наяву были Сталин и Горький, а в своих мистериях и наваждениях он вступал в диалоги с Андреем Платоновым и Данте, ветхозаветными апокрифами и Михаилом Булгаковым, Мильтоном и Гёте. Конечно, к нему всегда уважительно относились в верхах – считали хоть и заумным, но своим, а он, по меньшей мере, последние три десятка лет, держал против них фигу в кармане. Они использовали его, он – их, и Бог знает, кто оказался в этом противостоянии победителем.
Важнее счетов с советской властью другое. Леонов по своему мировоззрению был не просто старейшим русским писателем, не просто живым классиком и академиком – он осуществлял миссию единственного и одинокого представителя культуры Серебряного века, дожившего до наших дней. Ее посланника. И то, что он написал свой последний роман про Апокалипсис – понятие, которое для символистов было ключевым, – не случайно. Этой темой открывалась русская культура XX века, ею она заканчивается. Леонов оказался своеобразным проводником из прошлого в будущее, а его роман – мостиком из литературы той в литературу нынешнюю.
Именно «Пирамиду» он считал венцом своих трудов. И ненапрасно. У этой книги масса недостатков. Местами ее невыносимо трудно читать, где-то в ней не сходятся сюжетные нити, много сырых, как непропеченное тесто, страниц. И все-таки это великая книга. В ней есть космогоническая стужа и предельная неземная жесткость, против которой восстают слабые, теплые, грешные и безгрешные люди, отстаивающие свое право на существование.
«Не рассчитывая в оставшиеся сроки завершить свою последнюю книгу, автор принял совет друзей публиковать ее в нынешнем состоянии.
Спешность решения диктуется близостью самого грозного из всех когда-либо пережитых нами потрясений – вероисповедных, этнических и социальных – и уже исключительно для землян вообще.
Событийная, все нарастающая жуть уходящего века позволяет истолковать его как вступление к возрастному эпилогу человечества».
Так начинается «Пирамида». Роман-эпитафия.
Про эпилог человечества говорится со дня его пролога, но как заметил герой Леонида Бородина: «Нет, не верю в конечность наших времен. К апокалипсическим настроениям знакомых моих отношусь с подозрением. У одних в глазах перст наказующий: “Скоро ужо вам всем будет по грехам вашим”. У других лень жить, и думать, и делать. У третьих гордыня. Убеждены они в том, что являются именно теми блаженными, которые посещают сей мир в его минуты роковые. Простой политический кризис их не устроит. Им подавай второе пришествие».
Леонов был явно из породы последних. Или свой собственный конец принимал за близость конца всей истории человечества. Или что-то в самом деле предвидел, и негоже накануне роковой смены тысячелетий с этими вещами шутить. Как знать… Но, ей-богу, есть что-то очень трогательное в этой убежденности и ответственности за всю человеческую цивилизацию.
С тем эпохальным пророчеством, убежденность в котором была для него не позой, не интеллектуальной игрой и не бизнесом, но гибелью всерьез, Леонов опоздал. Его последнее произведение было опубликовано в 1994 году – и надо оценить этот оксюморон – в специальном приложении к журналу «Наш современник» при финансовой поддержке правительства Российской Федерации. И мало кем замечено и прочитано.