Алексей В. – Доказательства существования ада. Свидетельства переживших смерть. (страница 9)

Христианин через смерть входит в общение с Богом. Но это не значит, что он должен искать смерти, стремиться к ней. Он прекрасно понимает, что смерть противоестественна и что его обязанность в том, чтобы ждать, пока Бог Сам освободит его от тела смерти и возьмет к себе. Он готов идти с Господом долиной смертной тени, зная, что даже смерть не может отделить его от любви Божией во Христе Иисусе. Божья любовь и милость продолжают сопровождать его. Там он встретит своих друзей, а после возвращения Христа душа объединится с новым духовным телом. Потому что проклятие смерти взял на Себя вместо верующего Христос. Поэтому и в Писании слова о смерти верующего звучат весьма утешительно: «Дорога в очах Господних смерть святых Его!» Ибо смерть — приобретение, переход к Богу.

Бенджамин Франклин написал для себя эпитафию, которая выгравирована на его могильном камне. «Тело Франклина как обложка старой книги, чьи листы вырваны и лишены всего, что на них было написано, — тиснения и позолоты, — лежит здесь пищей для червей. Но эта работа не пропадет, ибо она будет выпущена в свет в новом и более изящном издании, проверенная и исправленная Автором».

Когда мать Томаса Гексли, английского философа и эволюциониста умерла, он смог написать своей сестре лишь эти слова: «Моя дорогая, я не могу утешить тебя, потому что у меня нет слов утешения. Надо просто нести бремя, предназначенное судьбой».

Библия, напротив, несет утешение. Апостол Павел обращается к верующим:

«Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним. Ибо сие говорим вам словом Господним, что мы живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших, потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем. Итак утешайте друг друга сими словами» (1 Фес. 4, 13–18). Наша печаль — это не печаль людей, не имеющих надежды. Да, и верующие плачут. Это нормально. Мы так привыкаем к нашим ближним, родственникам. Но это печаль другого рода. Это такая же печаль, которую мы испытываем при расставании. При этой печали у нас есть утешение: те, кто умер, с Богом. Мы встретимся с ними.

Подведем итоги нашей беседы. Смерть постигает всех, и верующих и неверующих. Но для верующих проклятие смерти устранено воскресением Христа. Смерть соединяет его с теми, кто ушел из этой жизни раньше. Смерть является продолжением жизни с Богом. Христос говорит: «Слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь… И изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5, 24 и 29). Вопрос в том, с Богом ли я сегодня? Верую ли я в Сына Его Иисуса Христа?

Да благословит нас Бог верить и иметь жизнь. Жизнь вечную. Жизнь с Ним.

Леонид Михович

Смерть и воскресение

Смерть прежде всего отвратительна. В ней есть стыд, срам, поношение и гнусь.

Бог смерти не сотворил, но Он попустил ее. Если Он в предрешенный Им срок посылает ангела смерти, то многие последствия смерти на земле это дело тех, о ком преподобный Серафим Саровский сказал, что они гнусны (бесы).

Приходилось видеть, как в больнице выносят из палаты умершего. Его заворачивают в простыню, чтобы ничего не торчало, и на лицах тех, кто выносит, случается, можно заметить саркастическую улыбку. Она не обидна, естественна; несут неприятную вещь, уже нечистую… Смерть — это, конечно, поругание.

Ужас и отвратительность смерти особенно чувствовал Бунин. В «Жизни Арсеньева» наличие в доме покойника, запах тления человеческого тела, будто все пронизывающий, описаны с особой силой. Уничтожающую силу смерти Бунин показал также в его знаменитом «Господине из Сан-Франциско». Ужасно прежде всего то, что человек, во всяком случае его тело, превращается в вещь, ненужную и такую, что вот-вот станет невыносимой, которую надо будет скорее зарыть, может быть, сжечь или, как это бывает на кораблях, привязав камень, бросить в море.

Священникам случается бывать в гостинице, где одинокий жилец, оказывается, скончался уже 4–5 дней тому назад. В комнате невозможно служить панихиду; надо стоять или в коридоре, или на лестнице, наполняя кадило наибольшим количеством ладана.

Страшно и то, что вместе с человеком мертвеют его вещи, костюм, платье, недопитый стакан воды, недописанная рукопись и, в особенности, ботинки, сапоги, которым уже некуда идти.

Некоторые скажут, что все здесь отмеченное — это следствие языческого отношения к жизни, к этой жизни; слишком большая привязанность к ней, как, например, у того же Бунина.

Отчасти это верно, но вполне ли? То, что поется в церкви при отпевании, острее всего сказанного. Вспомним слова св. Иоанна Дамаскина: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида», или дальше: «…Приидите, внуцы Адамовы, увидим на земли поверженнаго, по образу нашему все благолепие отлагающа, разрушена во гробе гноем, червьми, тьмою иждиваема, землею покрываема».

Не естественно ли при этом постараться скрыть уродство смерти? Прихорашивание смерти еще больше подчеркивает ее безобразие. Во Франции похоронных дел мастера всегда прилично одеты, вежливы, манерны, подобны дипломатам, придворным… А в Америке, говорят, покойников отправляют в особые мастерские, где их гримируют под живого и приукрашивают. Затем возвращают домой, и собираются вокруг гроба близкие люди и гости, угощаются и будто даже пьют коктейль.

Но ужас смерти не только в телесном разложении, исчезновении. Гораздо мучительнее — это разлука. Правда, как недавно выразилась в одном прекрасном частном письме одна христианка, вся наша жизнь есть цепь разлучений и разлук. Но разлука при смерти, по крайней мере на первый взгляд, представляется окончательной, а за ней следует постепенно, почти еще более невыносимое, хотя и не остро переживаемое, забвение. Об этом в чине отпевания находим также пронзающие сердца слова: «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему…», «Кое разлучение, о братие, кий плач, кое рыдание… целуйте бывшаго вмале с нами… во тьму вселяется, с мертвыми погребается и всех сродников и другов ныне разлучается».

Но мало и этого: перед лицом смерти становится ясным, что вся жизнь наша пронизана ею… Самое время есть постоянная смерть, и, как

отмечает, например, Н. О. Лосский: «Смерть человека есть только один из самых ярких примеров постоянной смертности…» Ведь все уходит в прошлое. Об этом также находим слова Дамаскина: «…воистину суета и тление, вся житейская… вси бо исчезаем, вси умрем… Воистину суета вся человеческая».

Индуисты и буддисты, зная это, заключили, что жизнь всего мира это только марево, игра воображения, и что поэтому следует искоренить в себе самое желание жизни, и тогда это гибельное марево, фантазия, магия прекратится… А что будет вместо этого? Это неясно… нирвана, некоторое растворение всякой личности в чем-то, что есть, конечно, покой и некая правда… Но жизнь ли это или смерть? На это пессимистичные религии и философии ясного ответа не дают… Во всяком случае, для них не существует личного Бога, так как самое наличие личности и есть для них причина мучительного марева, что мы зовем жизнью. Справедливо многие мыслители называют буддизм атеистической религией. Причина заблуждения этих религий, вероятно, в том, что они не различают понятий личности (открытой) и индивидуальности (самозамыкающейся).

Эту пронизанность смертью нашей жизни, как мы видели из приведенных выше богослужебных текстов, сознают и христиане. Хорошо об этом написал в свое время в своей книге «La verite scan-daleuse» кардинал Даниелу: «Нынешняя жизнь это уже смерть, поскольку она обречена на смерть… То, что мы называем смертью… это лишь постоянное состояние разложения, достигшее высшей меры. Отцы Церкви… видели в нашей смерти образ любви Божией, так как она препятствует бессмертности смерти. Если дело касается надежды бесконечно продолжать жизнь в ее нынешнем состоянии мертвенности, это не что иное, как стремление пребывать в аду. Наше несчастье глубже, чем мы обычно это представляем… Человечество находится в плену смерти, и это страшнее всех экономических и социальных уз. Пессимисты правы, сознавая, что для человека нет возможности найти выход своими силами из трагического положения, но они не правы, предполагая, что никакого выхода нет… Настоящая жизнь это та, когда человек в его целостности преодолевает биологическую свою порчу силою божественных энергий… Но победа над князем смерти и тьмы принадлежит только Христу… Подлинная жизнь это жизнь по Евангелию, движимая Духом Святым, Духом Любви».

Вопреки всему сказанному об ужасе, даже позоре и оскорбительности смерти для человека и для всего творения, все же в данных условиях она необходима и обладает своей ценностью не только потому, о чем так верно напомнил Даниелу, но и потому, о чем особенно хорошо писал Бердяев. Смерть необходима еще как некоторое высокое мерило всякой ценности. Ею измеряется любовь верность, мужество, бесстрашие и также надежда и вера… Только через добровольное принятие смерти насильственной или «естественной» измеряется вера в