Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 27)

Мы не заработали счастия – иметь возможность передать после себя то, что нам дороже всего, – счастия, которым обладали наши деды и отцы, успевшие передать нам святое предание друг по друзе спасения и, значит, имевшие возможность отказать после своей смерти свою святыню, – Божие благословение. Это оттого, что сами они были в святом послушании тому, что передавали им их отцы и деды! Мы уже носили в себе самоупорство, желание начинать все с себя. Они жили смыслом мира, переданным им из благовестил; мы встали на путь жизни своим смыслом. <…> На плечах предания они могли понимать и видеть то, чего не видно нам из нашей гордой и самодовольной низины. И они были от того сильны, а мы обессилели в истории.

Вот в чем хронотоп: событие не создается, не определяется только что пришедшими факторами, – последние пришли лишь затем, чтобы осуществить и выявить то, что пребывало, копилось и определялось в прошлом судимого. Сейчас всего лишь омакается трость осуждения, – пришел суд, подытоживающий то, что было и уже сложилось, Человеку странно и обидно думать, что это не он сейчас решает свою судьбу и что делать. Но, всматриваясь в ход событий, он начинает понимать все яснее, что то, что решается сейчас в его жизни, предрешено в действительности задолго. Ничто прежнее не проходит бесследно. Теперь все прежнее учитывается. Лишь выявляется то, что скрывалось внутри. Теперь пришло время, о друзи, чтобы обмакнулась трость изречения и подписалась хартия, писавшаяся давно; иди, и то, за чем ты пришел, делай скорее!

Предрешенное в прежнем, но требующее созревания и условий извне, чтобы открыться и выявиться, – вот доминанта в человеке и хронотоп в бытии!

Расстояние в пространстве до предмета первоначально спаено со временем, строится по времени и никогда от времени не освобождается. Оценка его проверяется контактно во времени.

Относительность пространственных мер в зависимости от движения и скоростей. Относительность пространственных форм от движения и скоростей. Относительность одновременности, сосуществования и абсолютной твердости. Безотносительна лишь спайка пространства и времени, инвариантный хронотоп (Минковский, Эйнштейн).

Если существуют скорости – скорости света и абсолютно твердые тела, я могу догнать уходящее прошедшее и увидать предстоящее.

Где-то сейчас еще существуют прошлые события, только все удаляясь от нас. И где-то существуют уже будущие события, приближаясь к нам.

Это – философские беснования, логически, впрочем, вполне правомерные, пока пространство и время берутся в абсолютном значении и противоположении.

Историк не считает, что предмет предвидения сосуществует ему на таком-то расстоянии и только не успел заявить о себе, например, световыми сигналами. Растение и зерно.

Мы живем в хронотопе. Законы его инвариантны лишь при условии, что существует скорость распространения влияний=скорости света. Если вообще существует безотносительная, инвариантная величина, то это интервал в хронотопе, интервал между событиями.

Камень преткновения: «время психологии» и «время физики» (Леруа). Хронос и часы.

Именно физиологии предстоит спаять их воедино. Человек – строитель знания и человек – участник истории – одно и то же существо.

Наше знание о хронотопе всегда есть пробный проект; предстоящей конкретной реальности по предваряющим признакам. Правда или ложь проекта решается конкретной проверкой.

Если предваряющие признаки оценены неправильно, неправильно предугадано их предсказание, тем хуже для нас.

1930–1941

Большинство современных ученых, считающих механический метод за нормальное требование естествознания, не предполагают, впрочем, что животный организм и на самом деле есть машина, или механизм, а только думают, что физиолог должен подходить к предмету своего изучения так, «как если бы он был механизм». <…> Странное раздвоение мысли здесь в том, что хоть на самом деле оно и не так, но будем все-таки думать, будто это так, ибо это кое для чего полезно.

Вместо таких ухищрений, конечно, естественно и правильно, однажды поняв, что организм не есть механизм, так и говорить, что он не механизм и не как механизм должен изучаться, но он всегда способен вырабатывать в себе механизмы, и одна из очередных и реальных задач физиологии в том, чтобы уяснить условия, как в организме вырабатываются механизмы, т. е. как и при каких данных немеханические зависимости, управляющие событиями в ткани и органе, превращаются в полносвязные механические приборы.

Конкретная истина имеет характер объективной проверки и суда над тем, как перед тем мы субъективно ошибались. Это так для инженера, для врача, для архитектора, для физиолога и для философа. Философ имеет здесь перед прочими своими товарищами лишь то преимущество, что в то время как инженер, врач, архитектор или физиолог в своих теоретических проектированиях сталкиваются с конкретной проверкой своих спекуляций на деле, философ со своими отвлеченными конструкциями может отодвинуть живую проверку своих конструкций ad calendas graecas…

Дурак успешно настаивает на своем. И он оправдывает свои успехи в философии самоутверждения.

Что предоставлена каждому достаточная свобода, это видно из того, что глупость и преступление против мировых связей не усекаются тотчас и дураку предоставлено долго настаивать на своем.

Дуралей! Не пробуй рационализировать то, разума чего пока не понимаешь!

Чем отличается диалектически мыслящий человек от человека, доверяющего только своей формальной логике? Тем, прежде всего, что он заранее стремится отдать себе возможно ясный отчет в том, что пренебрегается его формально-логическими критериями, предвидя, что именно в отсеивающихся и пренебрегающихся вещах может крыться то существенное, к чему имеющаяся формально-логическая теория является лишь первым приближением. В такой установке нет ничего нового! Ею жили именно великие натуралисты с Леонардо да Винчи и Галилея.

Обаяние логически законченных теорий без внутреннего противоречия в сущности давно миновало.

Логически закончено – для нас это в лучшем случае значит: правдоподобно, но совсем не значит, что соответствует действительности и правде! Логически законченной может быть всякая ложь. И мы научились стремиться к тому, чтобы ложь поскорее доходила до логической законченности, потому что тогда в особенности, когда она исчерпает свою логику, она впервые становится для всех очевидною ложью. Сколько в науке ложных теорий, все еще пользующихся обаянием только потому, что они не закончены и не для всех видны их логические концы! Логическую законченность без противоречий мы давно перестали считать за абсолютный критерий истины. Мы пользуемся им только как относительным критерием для распознания ошибок. И здесь, как критерием лишь относительным для формально законченных и отпрепарированных понятий, а живых людей нельзя заставить пользоваться только школьными препаратами понятий в то время, как их реальные понятия текучи и изменчивы, как все живое.

Та реальная сила новой истории, которую мы называем наукой в современном нашем смысле, чужда рационализму и рационалистическим вожделениям с самых своих истоков в эпоху Возрождения, чужда также, как Леонардо да Винчи чужд схоластам средневековой Сорбонны. По сравнению с древним и средневековым рационалистическим «ведением» <…> сдвинулся сам искомый идеал познания. Акцент ставится не на тонко разработанное «учение без противоречий» <…>, а на самоотверженное распознание конкретной, повседневной реальности, как она есть. Не так, как мне хочется, чтобы она была, а так, как она есть сама для себя. Отныне не реальность вращается и тяготеет около моего законодательствующего «рацио», но мой «рацио», если он хочет быть в самом деле разумным, вращается и тяготеет около реальности и ее законов, каковы они есть, независимо от моих пожеланий. На место того древнего спорщика, с каким препирался Платон в своих «Диалогах», становится сама реальность, поскольку она непрестанно ограничивает вожделения моей теории. Теория постоянно силится расползтись в универсальное учение, а факты реальности всегда вновь и вновь встают перед ней, как новые границы и новые поучения. Теория утверждает: «Вот как оно по-моему должно быть». А реальность возражает: «А вот как оно есть!»

Насколько государство по принципу своему есть организация и гарантия силою, ученые же, как некий класс, склонны угодничать и преклоняться пред тем, что сильно; очевидно, для класса ученых всегда найдется уголочек при дворе великого Чингизхана. В общем, эти поймут друг друга.

В тот час, когда марксистское общество утратит последние зерна, взятые из христианского предания и занесенные из Евангелия, оно погибнет!

Упаси Бог от теоретиков, от полудуров, от моральных уродов, от всяких привилегированных, аристократов и олигархов! Думают все предвидеть и ничего не видят!

Безумные теоретики из праздных интеллигентов запутали понимание здравых людей, умевших стоять прямо жизни и нести на себе «работу веры и труд любви».

Пролетарский социализм в своей разрушающей энергии и есть праведный суд над европейской культурой с ее биржею, комфортом и бессердечием. Но в созидательной энергии он, к сожалению, есть лишь продолжение все той же культуры и духа ее!