Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 24)

Что есть Истина? То, что оправдывается реальностью, – это во-первых. И что согласно с сердцем и Красотою – это во-вторых! Слава Богу, человек не примирится с одним «неизбежным» как таковым!

Когда говорят Мы, расширяют свое Я, включают в свою жизнь того человека, с кем чувствуют себя вместе в том или ином отношении и за которого готовы нести ответственность, как за себя.

Когда же перестают говорить Мы, это значит, что прежняя общая жизнь прекратилась, и выделившийся из Мы человек рассматривается уже как законченное объективное, ибо там, где Мы никогда не закончено, всегда для нас движется, исполнено надежды и будущего, всегда мы готовы взять на себя ответственность за это наше волнующееся, субъективное, уповающее на будущее!

Когда человек для нас закончился и объективировался, ответственность за него снята, и он сам и его дальнейшее поведение рассматриваются лишь со стороны, как «данное», «объективное», предоставленное самому себе.

Когда любят, то более всего стремятся к тому, чтобы быть и жить вместе, т. е. говорить о себе и любимом Мы. И о Природе в целом, пока мы чувствуем себя ее участниками и родными, мы чувствуем и говорим Мы, т. е. «мы с Природою». И тогда мы в самом деле ее участники, ответственные за нее! Но с момента, когда мы стали простыми наблюдателями ее, как «данной» и «объективной» для нас цепи явлений, некоего объективного modus operandi, – мы представляем ей быть чем она хочет, самой по себе, с ее собственной ответственностью за себя, в которой мы не участвуем и не хотим участвовать.

Однако, насколько мы ее еще любим, мы ее участники и ответственны за нее, чтобы она была прекрасною, доброю и красивою. И тогда мы в ней «боремся с Богом за Бога», ревниво требуем: «Открой мне лицо твое!» <…>

Величайший разрыв, происшедший в человеческом духе, случился тогда, когда однажды человек противоположил себя принципиально «среде», «объекту», «природе». Тут он порвал любовную связь с нею, любовную ответственность за нее. И он дошел до провозглашения, будто его призвание в «борьбе с природою». Во имя чего? Если во имя добра в ней, то это хорошо, ибо это – стремление добиться добра в ней, чтобы хотя некогда стать с нею Мы. Но ужас в том, что говорят о принципиальном противоположении человека и природы, когда заранее признается, что нет у них ничего общего, и тем более общего Добра! Тогда борьба человека становится лишь во имя свое, человеческое, во имя удобств, счастия, комфорта. И тогда для самого человека наступает то роковое, бесконечное оскудение духа, когда он умирает от иссякновения любви посреди своего Вавилона! Воистину «умер от голода посреди пищи и от жажды – посреди реки»!

Отвергнув от сердца природу, принципиально перестав думать о ней и с нею Мы, человек и сам умер последнею смертью. Предать Природу Сатане, уступить ее внешнему, как это делали восточные мистики, Платон и манихеи, значит предрешить и свое оскудение.

Что этим несчастным людям остается еще, кроме упорного настаивания на своем, когда пролито уже столько крови! Не признаться же, что все это было одно сплошное преступление, слишком тяжелое, чтобы кто-нибудь мог его понести! Остается лишь или погибнуть с жерновом в пучине морской, или настаивать на своем без оборачивания вспять, во что бы то ни стало, – вперед и вперед по страшному пути, кончить который может лишь Альфа и Омега, Начало и Конец. Начало Путей Божиих!

Как ужасно продолжать необходимость носить свое открытое лицо, когда на нем так много преступления и срама!

Приходится долее и долее нести «высоко поднятое чело», когда совесть подсказывает тебе, что оно преступно и оскудело, и пусто, – делать мину, что будто ничего не бывало! Куда скрыть свое лицо? Где искать ему темного пристанища?

Итак, вперед, вперед, забыв стыд, удесятерив самодовольную, самодовлеющую наглость на своем лице, обритом и подчищенном! Вперед, не оглядываясь, всегда вперед, – пусть будет потоп после нас!

Вот откуда эта слепая, самодовлеющая и в то же время втайне тревожная и страждущая затаенною богобоязнью, заголенная наглость современных лиц!

До сих пор каждое утро пели русские люди на заутрене: «Благословен грядый во имя Господне». Но постепенно так привыкли к этим словам, что повторяли их машинально, не отдавая отчета, что они значат! И докатилась наша Русь, предводимая своею интеллигенциею, до того, что замолчало в ее храмах тысячелетнее утреннее приветствие: «Благословен грядый во имя Господне». Вслед за интеллигенциею русский народ устами правителей своих сказал, что ему не нужно и не угодно более Христово Царство. Святая Русь становится Русью дьявольской, Русью противления! Новые воспитатели сделали свое дело!

Есть два общих направления в мышлении о мире в целом. Одно говорит, что мир-то в своем целом, в своих девизах, в общем направлении своего бытия – прекрасен, гармоничен и добр, но люди в нем плохи, не умеют жить, сами себе портят свою жизнь.

Другое говорит, что люди прекрасны в своих исканиях и желаниях, но они жалки и беспомощны оттого, что окружающий их мир в своем слепом мраке и страшном безразличии к прекрасному и доброму давит и уничтожает человеческие начатки.

Те, кто склонен к первому направлению, будет склонен к морализированию, к построению философии обличительно-укорительной и морализующей в отношении людей.

Склонные ко второму направлению будут проповедовать «технологическое миросозерцание» в духе социалистов современных толков: назначение человека и науки – радикальная борьба с Природой.

Религиозное сознание и религиозный опыт отличаются тем, что для него всякое мгновение, всякое переживание, всякий эпизод жизни – тайна прекрасная и единственная, а значит, и задача красоты, нераспечатываемая только из-за нашего недоумения, недомыслия и греха. Совершенное отсутствие успокоительного и вместе мертвенного ощущения: «всегда все одно и то же». Нет, всегда праздник, всегда новое бодрствование, всегда стража пред готовою открыться радостью жизни вечной. Ничего рабского, работного, ничего самоуспокоительного и пассивного. Все напряженно деятельное и устремленное к ожидаемому царю Веков, которому из глубины души поется: «Благословен грядый во имя Господне».

Не жалейте о днях и часах идеализации жизни, которые вы пережили. Вы были тогда счастливы тою гармониею, которою была для вас действительность, благодаря именно вашей идеализации. Помните, что именно идеализация приближала вас к подлинной действительности! А если потом гармония и идеализация нарушались, то это потому, что в себе самих вы носили приземистость и пороки, бессилие и слабость, которые не дали вам дотянуться до виденного!

Великий Пифагор понял в свое время, что великая гармония чисел наиболее приближала его к пониманию действительности какова она есть! Эта гармония есть покоящаяся Истина, какова она есть сама по себе, покоящаяся реальность, покоящаяся красота.

Гармония есть целое. Целое есть гармония частей. Части не предшествуют целому, и лишь целое гармоническое дает реальный смысл своим частям. Средневековые номиналисты стояли за первичность «частного». Реалисты, напротив, убеждали в первичности «общего». К тому же сводится современный спор между индивидуалистами и социалистами-контистами. Но действительность принадлежит целому, целое же есть гармоническое, и наша идеализация есть тот единственный орган, которым мы постигаем впервые реальность как гармоническое целое.

«Древо познания добра и зла» если «открыло глаза» человека, то именно в том смысле, что дало человеку понять его активность в идеализации, тогда как реальность без идеализации распадается на дисгармонирующие, противоборствующие частности. Разрушив «целое», искуситель оставил человека пред бесплодными попытками восстановить реальность из «частного» или организовать ее из «общего». Талисман «целого» ведь безвозвратно утерян вместе с секретом идеализации.

Существеннейшая особенность сумасшедших по сравнению с нормальными в том, что они не способны к общему делу, к организации, к коллективу. Они все крайние индивидуалисты, каждый погружен в себя. Впрочем, у них возможен «коллектив» в порядке дрессуры. <…> Нормальный коллектив, т. е. общество в собственном смысле, строится не дрессурой, а принципом собеседника.

Интегральный образ, который сейчас переживается нами, например, восприятие человеческого лица, – лучше сказать, само человеческое лицо, которое сейчас перед нашими глазами, – это определенно творимый и интегрируемый образ во времени, и лишь потом вторично мы начинаем полагать его как законченно-неподвижную форму в пространстве. Насколько нам удается уловить его своеобразную гармонию, понять его как целое, интегрирующее свои части и побеждающее их многообразие, дело идет об определенной работе наших центров, активно отбирающих отдельные рецепции, приходящие на сетчатку. Мы можем заметить, как общий интеграл лица изменяется и переинтегрируется в зависимости от новых только что уловленных черточек или от наших новых настроений. Иногда прежний сложившийся интеграл как бы расплывается в этих мелочах, разинтегровывается, перестает нас интересовать. Иногда интегрируется вновь, в новое, почти не узнаваемое целое: одно и то же лицо прекрасной Гинцбург синтегрировалось одинаково цельно и, однако, так неузнаваемо на разных портретах Серова. Еще более различны его интегралы в переделке Серова и Сомова! Едва верится, что это одно и то же лицо!