весь лиловый из себя
завела невзгода в угол
горе грянуло бедой
видно поздно я надумал
побеседовать с тобой
а спросить хотел всего-то
сердце совестью грызя
как семья и как работа
но теперь уже нельзя
ты обиделся наверно
нынче скромно словно мышь
или спящая царевна
в крематории лежишь
как же стал ты мертвым местом
был же голос и лицо
объясни хотя бы жестом
ты ли это или кто
он
очень слышать это мило
со слезами и слюной
раньше чаще надо было
разговаривать со мной
умирать светло и сухо
что вам поп ни говори
лишний визг не лезет в ухо
кашель кончился внутри
раньше жизнь была хреновой
больше зубы не болят
погорю теперь сверхновой
в трех минутах от плеяд
если снова спросит кто-то
из желающих внизу
как семья и как работа
я пошлю его в пизду
я и умер-то нарочно
выйти в звездные поля
но убей не знаю точно
это я или не я
«кто камни тяжелил и руку правил богу…»
кто камни тяжелил и руку правил богу
чтобы родней всегда и так звеня земля
кто зодчий всех зверей и сочинил погоду
увы что был не я
когда в безоблачной но за полночь гилее
так млечно теплится узор подложных тел
стоять и видеть сон что есть одна милее
какую ты хотел
на свете бога нет но к куполу крутому
прильни где невелик зодиакальный круг
в танцующий бинокль мы говорим плутону
прощай холодный друг
кто щерился без глаз от пристани кромешной
кто опускал во мрак беззвучное весло
теперь в последний раз мерцает под одеждой
нагое естество
простые проводы стакан и осетрина
кость компаса дрожит берцовая в окно
за тот предел где лжешь ни ты ни прозерпина
не властвуют давно
«разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет…»
разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет
унаследован слепо но к старости сны откровенны
безопасно с утра что надежды фактически нет
только фазы любви под хитиновым кителем веры
ты снижаешься в бар сигаретный сигнал на борту 
