Алексей Цаплин – Штурмовик. Крылья войны (страница 12)

Отец веско положил ладонь на стол.

– Все, потом договорим. Мать, стели Лексею впереди.

Видимо, впереди (в передней части) жили младшие обитатели дома.

Дарья Никитична поднялась, чтобы приготовить постель. Наверное, сейчас лучший момент для того, чтобы расставить все точки над «е». Осторожно накрыл батину ладонь сверху своей.

– Погодите. Мам, ты присядь, – попросил я.

Достал из планшета, который лежал на буфете, медицинское заключение и протянул его им. Отец быстро просмотрел, придирчиво оглядел красную отметину у меня на голове, нахмурился и передал матери. Она тоже начала читать… Глаза и так были у нее «на мокром месте», а теперь слезы прочертили две дорожки по щекам. Она подняла руку и провела пальцами по шраму от края лба и почти до уха.

– Я сумел обмануть комиссию, да к тому же они не очень внимательно смотрели. Мне надо, очень надо вернуться на фронт… И летать. – Изо всех сил старался говорить как можно убедительнее. При этом старался произносить слова неторопливо, тщательно и как бы поддавливая их на выходе своей внутренней энергией. Даже почувствовал, как напряглись мышцы пресса и потеплели ладони. Как учил нас на тренировках Сергеич – «работаем Манипурой и Свадхисткханой».

– Если бы все рассказал врачам, – продолжаю говорить и давить «невидимым», – то наверняка забраковали и навсегда отстранили от полетов. А может быть, и из армии выгнали. Есть одна беда, о которой никто не догадался, – я частично потерял память. Помните, деда Никифора с соседней улицы? Которого в Империалистическую контузило, – у него такое же было. Он же потом все вспомнил… (Боже мой! А это откуда всплыло?! Какой еще дед Никифор?! Это мне Лешка Журавлев, что ли, подсказывает?! Но Дарья Никитична согласно кивнула – что, «попал в десяточку»?) И еще о таких случаях я читал в книжках, – убеждаю, почти уговариваю «своих».

Мать снова кивнула, соглашаясь. Она не отрывала мокрых глаз. Отец тяжело поднялся, встал за моей спиной и положил руки на плечи.

– У меня потом тоже все вернется. Но сейчас кое-чего не помню. Из нашей и своей прошлой жизни. Если что не так – простите… И только никому не говорите. Мне на фронт надо!

– Не пущу… – шепотом сказала мать.

– Дарья! – в голосе бати прорезался металл. Потом добавил помягче: – Ему виднее. Он же всегда знал, что делает. Ты лучше вот что… давай-ка еще чайку налей…

– Мам, да ты не волнуйся, я знаю, я читал, что потом все-превсе вспомню. – Говорю и говорю, заговариваю, скорее заваливаю словами. – Да не бойся, в остальном-то все нормально. Вот даже до полетов почти допустили. Пока в учебно-тренировочной эскадрилье буду – за пару-тройку месяцев все нормализуется. Мне летать надо и на фронт вернуться необходимо. И не волнуйтесь – я везучий, со мной все будет хорошо. И потом обязательно вернусь, мне еще свой институт окончить хочется. Стану ученым-химиком.

– И придумать твои чудесные краски, про которые ты говорил, что они сами светятся и цвета меняют, – мать продолжала тихонько ронять слезинки.

– Флуоресцирующие?!

– Вот-вот. Название научное какое-то…

– Все, – сказал отец. – Завтра еще день будет. Давайте допивать и на боковую.

Пусть будут прокляты гады, которые начали Войну! Из-за которых не стало того чудесного парня, которого я вынужден был заменить (а иначе зачем это всё?). А сколько еще вот таких же ребят не стали поэтами, музыкантами, спортсменами, технарями, художниками, слесарями, врачами, учителями…

Что же, теперь я здесь и стану воевать, но не только за Лешку Журавлева. За себя. За своих родителей и родителей жены, которых несколько раз ограбили «реформаторы». За разваленную страну, за убитое производство, за гражданские войны между прежними соседями! За нациков, марширующих по улицам городов моей страны! За все то, что случилось и что не случилось!

У Брэдбери, кажется, из-за одной раздавленной бабочки изменилась реальность. Может быть, и я смогу выгнуть эту действительность в другую сторону. Я очень попробую передавить как можно больше этих самых «бабочек»!

Не смогу, так хоть постараюсь!

Домик был небольшой. Передняя половина делилась досочками, напоминающими вагонку, на три части. Комнатка Ниночки, комнатка ребят и общая комната, в которой стояли два письменных стола и стеллаж с книгами. К стене были прикреплены еще полки, на которых тоже стояли книжки (вроде как учебники). Чуть в сторонке, опираясь на один из столов, расположилась чертежная доска. К ней прислонилась деревянная рейсшина. Это, видимо, было рабочее место братьев. К потолку на тросике прикреплена модель самолета. Не очень точная, но узнаваемая. Вроде бы как «И‑15». Бипланчик такой. А вот Ниночкин стол. В слабоватом свете лампы видны сложенные аккуратной стопкой учебники, тетрадки и книжка с красивыми картинками посередине стола. На полочке над столом тоже стояли книжки, а сбоку сидела куколка.

Кровать мои надежды не оправдала. Я думал увидеть никелированное чудо техники с блестящими шарами на стойках, а оказалась обычная металлическая кровать. Дуги покрашены эмалью в светло-коричневый цвет. Напротив стояло точно такое же изделие отечественного металло-мебельного производства, только с матрасом и сложенным одеялом. Ближе к окну за изголовьями кроватей стояли этажерка и пара стульев. Под этажеркой нашелся потрепанный чемоданчик. На нижней полке устроились инструменты. На следующей – две ручки, карандаши и приличная готовальня. Сбоку лежала стопка писчей бумаги и блокнот, на обложке которого был нарисован кораблик под парусом. Еще выше – флакончик одеколона с резиновой грушей, опасная бритва (чувствуется, что новенькая, так и не побывавшая в употреблении), несколько носовых платков, которые охраняли деревянный танк и отделение солдатиков. За одной кроватью находился шкаф. За второй стоял на заднем колесе велосипед. Переднее, поднятое вверх, фиксировал массивный крюк, вбитый в стену.

Ниночка уже сладко спит. И мне тоже пора на боковую. День выдался длинным и тяжелым, так что здоровый, крепкий сон накрыл словно одеялом.

Утром поднялся вместе со всеми. Разделил с ними скромный завтрак (хлеб с «чаем»). На предложение дальше отдыхать заверил всех, что в госпитале отоспался на год вперед. Сообщил, что мне еще требуется зайти в военкомат – отметить отпускные документы и узнать дорогу в предписанный пункт назначения. Заодно выяснил (типа «вспомнил») все «злачные места» в округе (булочная, продуктовые, «толчок» и прочие). Уточнил, где дома лежат швейные принадлежности (шинель и гимнастерку все-таки надо привести в нормальный вид). Попросил напомнить, где лежат топоры и клинья. Центрального отопления здесь нет, а дрова в «своем доме» всегда нужны. Ниночка сообщила, что сегодня в госпиталь помогать после школы не пойдет и уделит мне все свободное время.

Проводив всех до калитки, я помахал рукой и приступил к нехитрым домашним делам. Иголку с нитками держать в пальцах умел, так что на ремонт и подшивку формы времени ушло немного. Не ателье, конечно, но вроде бы стало лучше. Потом взял лопату и прочистил дорожку до калитки и от калитки до веранды, а потом и до заднего двора. Разгреб площадку перед двором, выкатил колоду и чурбаки. Эх, где мой любимый «Штилек»! Здесь, чувствуется, в ходу только «Дружба‑2».

Раздайся народ – Лешка дрова рубит! Е-э-х! У-о-х! Теперь и перекурить не грех. Стопка колотых поленьев уже поднялась у колоды. Пошарил во дворе, нашел мелкий напильник и брусок. Топор и клинья в норме, но подточить – заострить не помешает. «Окончить перекур! – Есть окончить перекур!» Продолжаем… Помахал еще немного топором и принялся убирать дрова. Чурбаки были сосновые, рубились на легком морозце хорошо, так что клинья почти не потребовались.

Сбегал за водой. Порадовало, что здесь уже есть колонка (из которой по случаю мороза текла тонюсенькая струйка воды), а не простые колодцы.

Теперь надо привести себя в порядок – командиру Красной армии в военкомат следует прибыть в соответствующем виде.

Вторая половина дома играла роль зала, кухни, родительской комнаты и умывальной. Можно чуток побаловать себя – рукомойник наполнил водой из чайника, так что брился (больше для порядка, чем по необходимости) и умывался теплой водой, как буржуй. Теперь обмундирование. Спасибо двум армейским годам – как содержать в порядке форму, научили. Раз – пройтись одежной щеткой по обмундированию и шинели. Два – обувной щеткой – по сапогам (решил их одеть «для форса»). Три – все металлические детали на портупее и пуговицы – суконной тряпочкой с зубным порошком (другого-то ничего нету). Затянулся, осмотрелся – годится! Я, конечно, понимаю, что, на требовательный взгляд старшины, можно было бы и лучше. Но «в условиях, максимально приближенным к боевым», как говорилось в наше время, мой внешний вид в полной мере соответствовал содержанию.

Черт возьми, как же тяжко без часов! Придется потом разориться и купить. Дверь веранды запер, калитку закрыл. Теперь вперед, – на поиски военкомата. По идее, он должен быть где-нибудь ближе к центру.

Все-таки зря решил пофорсить – пошел в сапогах и ушанку тоже привел в уставной вид. Да и рукавицы оказались бы предпочтительнее перчаток. На дворе декабрь и весьма нежарко. Особенно ушами это почувствовал. Так что шевелиться надо скорее.