Алексей Толочко – Киевская Русь и Малороссия в XIX веке (страница 7)
По совпадению, десять лет исполнялось именно в 1923 году, когда Грушевский вел переговоры о возвращении на Украину, чтобы возглавить фактически все исторические учреждения ВУАН. Новый «киевский период» Грушевского, безусловно, способствовал тому, что люди, прежде «не имевшие случая», задумались над его схемой украинской истории. Даже развенчание и последующее осуждение Грушевского как «буржуазного» (которым он не был) и «националистического» (каковым он все же был) историка не нарушило уже устоявшегося образа украинской истории как «длинной» и «непрерывной». Все последующие «Истории Украины» начинались с «древнейших времен», а Киевскую Русь рассматривали как безусловную часть исторического опыта украинцев, даже при том, что формирование самих украинцев относили к значительно более позднему периоду.
С расстояния времени становится очевидным, что «длинная история» стала крупнейшим вкладом Грушевского в украинскую культуру и идеологию. Размышляя над этим, Джон Армстронг именно Грушевскому отводил почетное место «отца украинского национализма», отмечая, что
…обеспокоенность древним прошлым, longue duree, не просто присутствует [в украинской мысли] всего XX века, но и представляет собой ядро националистического аргумента. […] «История Украины-Руси» занимает центральное место на моей книжной полке, поскольку представляет собой наиболее впечатляющий памятник исчерпывающей учености XIX века. Я совершенно некомпетентен судить, является ли версия киевской истории и ее наследия, представленная Грушевским, более «правдивой», чем другие версии. С антропологической точки зрения подобные вопросы теряют смысл, если только речь не идет о конструировании мифа.[31]
Со схемой Грушевского, следовательно, произошла метаморфоза, только частично предусмотренная ее создателем. «Увесте истину, и истина свободить вы», — поставил историк эпиграфом к первому тому. Эпоха «позитивного знания» верила, что «истина», «правда» достигается путем научного поиска. «Научная история» не может быть «неистинной». Чем более «по-научному» она устроена, тем ближе становится она к Истине. Это убеждение автор «Истории Украины-Руси» разделял со своими читателями, что и обеспечило, в конечном счете, успех. Однако Джон Армстронг заметил:
Сколько образованных украинцев действительно прочитали эти десять томов и внимательно сравнили их, скажем, с пятитомной историей России В. О. Ключевского? Как, следовательно, можно утверждать, что Грушевский сыграл незаменимую роль в эволюции мифа украинской идентичности?[32]
Ответ ученый находит в предположении, что научная история сама была частью наднационального интеллектуального мифа девятнадцатого века, мифа о науке и научности.
Сегодня едва ли кто-либо отважится писать украинскую историю в ее «короткой» версии. «Длинный» нарратив господствует в украинском историописании уже больше века и все еще считается единственно «научным» отчетом о прошлом. Однако предыдущие замечания подсказывают, что выбор между двумя версиями истории — «короткой» или «длинной» — идеологический, не «научный». Каковы бы ни были различия между ними, обе версии разделяют, по существу, одни и те же эпистемологические основания. Это — конкурирующие «национальные истории» (притом «короткая» версия даже последовательнее национальна). Вопреки всем усилиям, прилагавшимся в течение столетия к тому, чтобы примирить и согласовать их, «короткая» история Украины так и не была до конца ассимилирована в «длинном» нарративе. Все еще широко бытует убеждение, как в общественном сознании, так и в академической историографии, что именно «казацкий период» снабдил украинцев уникальным, не совпадающим ни с каким иным, историческим опытом. (В отличие от, скажем, «киевского», «литовского» или «польского» периодов, неизбежно превращающих значительные сегменты прошлого украинцев в «поле битвы» с версиями истории смежных народов.)
Начав с «Истории Украины-Руси» Грушевского, мы фактически начали «с конца» той истории, которую предстоит рассказать в этой книге. Это история того, как «Киевскую Русь» осваивала российская и украинская историческая мысль, как постепенно этот период находил себе место в конкурирующих версиях восточноевропейской истории.
Начать с конца полезно потому, что знание того, как все завершилось, помогает понять, что так было не всегда. Что в украинской исторической мысли могли быть — и действительно существовали — иные варианты решения этой проблемы. Порой они весьма отличались от того, который, в конечном счете, закрепился и стал считаться единственным и верным. Временами период Киевской Руси вообще не фигурировал среди осознанного прошлого украинцев. Тем обстоятельством, что сегодня мы находим его в каждом учебнике по украинской истории, мы обязаны смертному человеку, а не скрижалям завета. Свое нынешнее место «Киевская Русь» заняла в структуре украинской истории довольно поздно. С тех пор «спор о киевском наследии» кажется едва ли не главной темой для украинской историографии. Порой даже создается впечатление, что от того или иного решения этой проблемы зависит само существование украинской истории. Важно, однако, помнить, что история украинцев возникала и утверждалась как отдельная дисциплина без опоры на «Киевскую Русь». Длительное время она существовала и обходилась без «Руси», вполне удовлетворительно решая как свои специальные, так и традиционно навязываемые ей задания: формирование идентичности, воспитание патриотизма, придание прошлому осмысленности.
Глава вторая
Россия «открывает» Украину
Когда в феврале 1818 года в продаже появились первые экземпляры «Истории государства Российского» Николая Карамзина, молодой литератор Александр Пушкин хворал. Он прочитал все восемь томов «в постеле с жадностью и со вниманием». Позже он так вспоминал эффект, произведенный «Историей» на публику:
Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, была найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили.[33]
Этот известный отклик приводят в доказательство сенсационного успеха, который Карамзин имел своей «Историей». Нас в нем интересует чрезвычайно удачно и вряд ли случайно — хотя, может быть, и не совсем осознанно — избранная метафора путешествия. В начале XIX века начитанный молодой человек не сомневается, что открытие — результат путешествия. Путешественники исследуют мир, а свои открытия описывают и публикуют в виде литературных отчетов. Мысль об открытии почти автоматически вызывает в воображении образ путешественника. Прикованный болезнью к постели, Пушкин читает карамзинскую «Историю» как заметки путешественника и вместе с автором путешествует по воображаемому пространству прошлого.
Связь между путешествиями и образом прошлого — это не только следствие метафоричности мышления. Она существовала в действительности, и, как мы попробуем показать, именно путешествия во многом определили, как сформируется и в каком образе сохранится в русском сознании прошлое Украины.
Люди путешествовали всегда и открывали мир путешествуя, хотя не всегда отправлялись в путь ради открытий. На протяжении веков покинуть долину, где родился, или выйти за городские стены человека заставляла не тяга узнать, что находится за горизонтом, а соображения меркантильные или благочестивые. Образы средневекового европейского путника, в общем, принадлежат к двум основным типам: купца, занятого так называемой «далекой торговлей», и пилигрима. К этим распространенным следует добавить еще один, но более редкий, разряд: миссионеров. Три разряда «путешественников» становятся и авторами первой «путевой литературы». Опыт богомольцев отображается во многочисленных «паломниках» — описаниях путешествий по святым местам (главным образом Святой земле) или к особенно чтимым реликвиям. Купцы (такие, как Марко Поло[34] или Афанасий Никитин) также иногда считают нужным записывать свои впечатления от увиденного, и почти обязательно предоставляет отчет о своей миссии среди восточных варваров какой-нибудь монах-францисканец или доминиканец (например, знаменитый Джованни дель Плано Карпини или Гильом де Рубрук). «Лучшие» тексты такого рода, как правило, содержат попутные описания стран и народов, встретившихся на пути, тамошних обычаев, внешнего вида и обычаев людей, кое-что из истории.
Новое время добавляют к этим привычным типам путников еще один образ — молодого человека, как правило, аристократического происхождения, путешествующего по Европе с целью завершения образования и воспитания. Густая сеть европейских университетов предлагает подобным искателям образования и нового знания все более широкие и разнообразные возможности, и все больше молодых людей отправляются в знаменитый университет, из него — в другой, где преподает знаменитый профессор, оттуда — еще в один, где культивируют новое учение, и т. д. От второй половины XVI–XVII века дошло значительное количество путевых дневников, «журналов», воспоминаний о путешествиях, написанных их участниками[35]. Постепенно формируется целый рынок подобного рода «путевой литературы», она становится коммерчески привлекательным товаром, появляются издатели (подобно Ричарду Хаклуту в Англии), которые делают такие издания своим преимущественным бизнесом.