Алексей Толкачев – Рассказы (страница 26)

Новое пальто - великое дело. Но морозец что-то в этом году такой ударил в начале декабря, что все равно холодно. Придется у Яузы опять спирта попросить.

Пальто - исключительно благодаря Виктору Михайловичу. Всегда чаевые давал щедро а последние три раза - вдвое больше обычного! Ольга даже робко попыталась отказаться, но Виктор Михайлович был настойчив. Да не сильно Ольга-то и возражала. Нужны были деньги, нужны, что говорить! Но и странноват стал Виктор Михайлович в то же время. Вроде и вежливый, как обычно, обходительный, денег целую кучу надавал, но разговаривает вроде как будто суховато и смотрит... Ну, кажется, как-то не так.. Будто Ольга перед ним виновата в чем-то. В прошлый раз даже не выдержала, опять сказала: "Виктор Михайлович, да что вы, право, не стою я таких денег!" "Ты, - говорит, - Оля, гораздо дороже стоишь. Только, - говорит, - прошу тебя: будь осторожна. Не хотелось бы, чтоб ты совершила ошибку, о которой потом придется жалеть!" А вот к чему он это? А потом в постели набросился на нее как юноша двадцатилетний. Хотя ему уж полтинник, наверное, стукнул. Но мужчина спортивный, держится в форме. Им там всем так положено, наверное. Безопасник он, это ясно. Да он и не скрывает особо. Хотя и не афиширует. Так, обмолвился как-то раз. Когда духи дарил. "У нас, - говорит, - на Дзержинского, в конторе, бывает, дефицит всякий продают. Вот, подарочек тебе..." Нет, ей-богу, странный какой-то стал. Может, догадывается? Он же, типа, оттуда... Ну так а хоть бы и догадывался. Ему-то что? А закладывать меня зачем ему? Ему ведь со мной нравится.

Сик-стринг в этот раз ревел громче обычного, и вообще, обстановочка на площади была накалена. Слышался частый стук топоров о спинки лавочек. Яуза, несмотря на начало ночи, был уже здорово пьян. Увидев Ольгу еще издалека, заорал:

- Скажи своему Кислому пидору, что он труп, поняла!

- Не поняла, - спокойно ответила Ольга. - Как я погляжу, вы уже весь свой спирт выпили, да? Бедной девушке согреться ничего не осталось?

- На! Пей, не обляпайся! - Яуза, покачнувшись, протянул Ольге бутыль.

- А что случилось-то?

- У своего джампера сраного спроси, что случилось! Видишь - Неглинку подстрелили?

Неглинка считался вождем клана, в котором состоял Яуза. Здоровенный парнище, лет двадцати пяти, служил на китайском фронте. Вроде бы, до армии был цивильный, работал где-то на заводе, хотел в институт поступать, потом призвали. Отслужил три года, как положено, воевал, пришел без единой царапины, вернулся на завод, а через месяц - запил по черному. И понеслось - работу бросил, стал на площади по ночам бывать, ирокез себе сделал коммунистический... Ну и, в общем, стал коммунистом. И как-то быстро авторитет приобрел. В вожди выбился. И бухать стал как-то поменьше. А что - боец сильный, отчаянный, да и не дурак, фронтовик, опять же, коммунисты таких уважают.

Этот Неглинка сидел сейчас у пьедестала, под флагом с веселым Роджером, в окружении других авторитетов, и разговор у них шел на повышенных тонах. Голова у Неглинки была забинтована.

- А при чем тут мой Кислый?

- А при том, что Неглинке в голову стрелой попали. На Люсиновской, в подворотне. На нашей, суки, половине! В спину стреляли, суки!

Ольга вспомнила, как в прошлом месяце Кислый говорил что-то насчет стрелы в задницу... Только вот голова у Неглинки от задницы находится довольно далеко. Грубоватый промах выходит...

- А на стреле было написано: "Кислый", да? И, может, еще автограф его стоял? Или вы стрелу на Дзержинского отнесли, попросили отпечатки пальцев посмотреть?

- А че ты тут разбакланилась, а? Че ты лыбишься? Весело тебе? Какая, хер, разница - всех сук будем мочить! Стрелял, не стрелял - кого на нашей земле поймаем - будем убивать без разговоров! А Люсиновская теперь будет наша вся! А узнаем, кто конкретно стрелял - завалим, где б он ни прятался. А мы узнаем! Молись, чтоб это оказалась не твоя кислятина сраная. А Люсиновская вся будет наша! По всей улице будем валить досочников!

- Дурак ты, Яуза, и пить тебе надо меньше! И всем вам. И дерьмом от тебя несет из канализации. Одно скажу: за Кислого я тебе сама этими вот руками глаза выцарапаю. И Неглинке твоей. Понял?

Ольга отошла в сторону. Уроды! Да... Однако, без спирта сегодня придется тут торчать до утра. Ладно. А Кислый, гад такой, спит сейчас и сны видит, пока я тут за него с этими козлами лаюсь! А он отдыхает, понимаешь, от трудов любовных!

Вот уже полмесяца Ольга нарушала с Кислым главный пункт "Правил и обязанностей" физика. Нет, они соблюдали осторожность. Застать на месте преступления их не мог никто. "Нарушали", плотно занавесив окна. А то, что молодой человек заходит в квартиру к физичке - так это не запрещается. Мать - инвалид, друг семьи вывозит ее на прогулку на кресле-каталке, когда дочь на службе... Ну и когда не на службе - тоже помогает. Девушке ведь не везде легко с коляской управляться - где-то и горка попадется, где-то и ступеньки... На ночь Кислый никогда не оставался, а днем - что ж такого? Ничего такого.

Кислый пришел на площадь рано, но пара энтузиастов в ярких цветных куртках уже стучали досками по тонкому ледку, намерзшему на плитках ночью. Еще дымились угольки пары-тройки коммунистических костровищ, внося свою лепту в свинцовый смог, висящий над городом. Аэростат наблюдения спустили совсем низко, иначе ни хрена бы ему не было видно из-за этого смога...

Ольги что-то не видать... Обещала же утром дождаться. Поздний клиент, небось. Сейчас, значит, появится скоро. А пока и мы попрыгаем!

Заметив приближение Кислого, джамперы остановились, почему-то неуверенно переглядываясь. Что это с ними?

- Здорово, парни!

- Слышь, Кислый, тут такое дело...

- Чего?

- Короче, это... Минут десять назад пришел легавый и Ольгу увел.

- В смысле, легавый? Клиент?

- Да че-то... это... Не похож.

- Что значит, не похож?! Куда увел?

- Да вроде туда, к ней. На работу. В тот подъезд зашли, по крайней мере.

- Ну так значит, бля, клиент! Что вы мне тут мозги ебете?!

- Понимаешь, братан, у клиентов не такое выражение лица бывает, как у этого. И у нее тоже, когда клиент... Что он ей сказал, мы не слышали, но лицо у нее было... Скажи, Лысый.

- Ну.

- А это чтобы с тобой по дороге ничего не случилось, Оля. Попросил товарища полицейского эскортировать тебя, чтоб в целости и сохранности. Ты ведь дорога для меня очень... А я тебе подарок принес, Оля. С работы, как обычно. Я ведь, кажется, говорил тебе, что я в конторе работаю, на площади Дзержинского? Служу, точнее. Вот, видишь, и экран уже подключил. Нет, экран это не подарок, а подарок - вот.

Виктор Михайлович достал из внутреннего кармана пиджака маленький черный диск.

- Это кино. Показать тебе хочу. Про любовь... Вот, смотри, началось... Парень симпатичный... И курточка у него красивая, яркая такая. Только он ее сейчас снимет. И брюки тоже... А вот и девочка. Фигура какая! Божественная фигура. Ты смотришь? А сейчас она повернется, и мы ее лицо увидим... А вот это вот, кстати, сильно сейчас! Прямо я подивился даже: как это они! Так ведь, наверное, неудобно? Прямо художественная гимнастика... Ну а вот она и лицом повернулась... Лицо не знакомо тебе? Нигде его не видала? В зеркале, например?

Виктор Михайлович нажал на кнопку пульта, и экран погас.

- Что же это получается, дорогая ты моя девочка? А как же "Правила и обязанности"? А ведь я предупреждал! Неделю назад. Помнишь? Чувствовал я беду-то, Оля. Чутье, понимаешь... А вижу, ты не реагируешь! Ну а что мне оставалось делать в такой ситуации, сама посуди? Пришлось съемку организовать - если несправедливо подозревал - чтоб сомнения рассеялись, а если справедливо... И вот оно как получилось! Что ж ты такое наделала, а? Ну зачем же так? Ведь я люблю тебя, Оля! Ты ведь знаешь... А что вот теперь прикажешь делать? Жалко до слез, а ничего не поделаешь. Все, всему конец теперь, Оля! Понимаешь ты это? Ведь ты теперь собираешь вещи и едешь на китайский фронт! И даже не в солдатский бордель, а прямиком в штрафной батальон! Была Оленька... - Виктор Михайлович снимает с гвоздика на стене тряпичного зайца, - а вот ее уже и нет!

С легким треском игрушка рвется по швам и летит на пол. Дорогой кожаный ботинок топчет каблуком тряпочку с пуговицами, возит ее по полу.

- Вот так вот, блядь, Оля, нога судьбы на тебя сейчас наступила!

Что молчишь? Не слышала раньше, чтобы я ругался? Так ведь любому спокойствию есть предел-то, Оля... Короче, так. Если я постараюсь... Если я ОЧЕНЬ постараюсь, то за Байкал ты не поедешь. И даже останешься в Москве. Но на другой квартире.

Виктор Михайлович сделал паузу.

- Которую я, в общем, уже снял. Нуждаться ни в чем не будешь, зарплата у меня большая. Дальше. Служить в физичках тоже не будешь. Есть люди, кое-чем мне обязаны, помогут, сделают что надо... В деле твоем будет написано, что за особые заслуги перед Отечеством ты демобилизована досрочно. Жить будешь спокойно, хорошо, с матерью и сестрой можешь встречаться, а с мальчиками с площади ты больше не знакома. Ни с дневными, ни с ночными. Это условие.

Ну? Ну что ты? Все ведь позади уже! Вытирай слезы! Платок есть? Вытирай, и поехали на новую квартиру. Да что ж лицо-то такое?! Ты злиться что ли еще мне тут вздумала?! Оль, ты пойми правильно: тебя никто ничего насильно не заставляет. Мы сейчас выйдем отсюда, в любом случае, потому что здесь-то - что сидеть? Выйдем, сядем в машину, а там ты уже мне сама скажешь, куда ехать: на новую квартиру или в военную полицию. Как говорится: "Желание дамы - закон". - Виктор Михайлович печально улыбнулся. - Как раньше благородные офицеры говаривали... Я ведь, Оленька, российский офицер в пятом поколении, я тебе не рассказывал?