Алексей Тенчой – Путешествие в Шамбалу. Восьмой том (страница 7)

Также Митул накладывал заклятия на поля с посевами. Эти заклятия приходили к нему извне, оформлялись в слова, приобретая определённую смысловую формулу, и слетали с быстро шевелящихся губ. Неслись проклятия, достигая своей магической цели, и люди, которые пили потом эту воду и употребляли в пищу плоды природы, становились умалишёнными и слышали некий глас, зовущий их. Ведомые этим зовом люди, словно зомби, шли далеко в горы в лапы к колдуну, таким образом, попадая к нему в рабство, прямиком на каменоломни. Такую жестокую месть для народа придумал Митул и гордился своей выдумкой.

– Пусть люди, изгнавшие меня из глиняной мазанки, – часто говаривал он Маре, – разлучившие меня с моей семьёй и жаждущие моей смерти, теперь сами, своими руками, ценой своих собственных жизней выстроят для меня город. Мой город, город Митул.

Митул даже сам для себя решил, что несчастная погибшая мать Мары так же, как и он, была с дитём на руках безжалостно изгнана из общины и, не сумев прокормиться в горах, сгинула, оставив погибать маленького Мару. Эту версию и внушал Митул подрастающему Маре. Взрастил он ребенка злым, заставив впитать это ненависть, посеял в сердце ребёнка жажду мести, тем самым вытравив в детской душе всё светлое, что могло в ней только быть, стёр всё хорошее из его памяти и заполнил образовавшуюся пустоту тёмными знаниями. Так душа Мары почернела.

Мара подрос и стал помогать отцу, творить бесчинства над людьми. Но он был уже нового, более совершенного поколения, и у него очень хорошо получалось производить энергетические воздействия на человека. Мара создавал астральных сущностей и направлял их на племена. От таких действий юного мага, так его уже можно было назвать, люди становились бесноватыми, их поведение было неадекватным, днем и ночью больных преследовали галлюцинации, они кричали, рвали на себе волосы и одежду.

За перевалом была чёрная гора, куда все боялись ходить, в её сторону даже боялись смотреть, потому что именно на эту гору шли обезумевшие, и за этим перевалом пропадали без вести люди.

Но не все, кто пил эту воду, становились зомбированными. Некоторые люди, к великому разочарованию колдуна, под его влияние не попадали, так как их духовность была очень высокой и противостояла колдовству Митула и его приемника Мары. Мало того, такие люди своим даром веры и убеждения могли удержать рядом близкого человека и уберечь его от колдовского воздействия – другими словами – противостоять колдовским чарам. Это сильно злило и раздражало Митула, и они вместе с Марой ещё больше совершенствовали колдовское мастерство, оттачивая свои техники воздействия на человека.

Подневольных людей в каменоломнях становилось всё больше, за ними требовался надзор, с которым пока ещё справлялся Мара, но Митулу нужны были свои люди, своё войско, и тогда он стал витающим духом приходить в поселения к женщинам и заниматься с ними астральным сексом, оплодотворяя их. Стали рождаться в поселениях странные дети, наделённые сверхспособностями. Внешне они были обычными людьми, но главным их отличием был едва заметно раздвоённый кончик языка. Эти дети были также отмечены необыкновенной красотой, гармонично сложённой фигурой и невероятной силой. Радоваться бы родителям за своих детей, но по исполнении пятнадцати лет дети сами собирались и уходили из дома в неведомо куда. Вёл их в горы зов, который слышали они в себе, зов их отца – колдуна Митула.

Оракул, предшественник Саду, непрестанно читал мантры и взывал к небесам, чтобы было послано спасение для народа, и было оракулу видение, что колдун, живущий в горах, является злом, порождённым людьми.

– Скоро наступят праведные времена! – провозгласил оракул на площади для собравшегося народа. – Но люди должны испросить у колдуна прощения, так как они сами его породили.

С этого времени люди стали проводить обряды подношений колдуну и петь ему свои мольбы о пощаде. Испросили люди также прощения у обиженной ими женщины – жены Митула – и умоляли её пойти к нему в горы, за страшный перевал, с их мольбами о прощении. Собралась Ситара в путь, так как на протяжении разлуки с Митулом по-прежнему очень любила своего супруга, изгнанного злыми людьми из селения, и очень скучала по нему.

Долгожданная встреча Митула и Ситары

Ситара шла, согнувшаяся под тяжестью прожитых годов. Время, не жалея ее когда-то прекрасного лица испещрило его морщинками, а лучистые некогда глаза, слезились, наполненный усталостью и грустью. Снаряжённая селянами в дорогу вела под уздцы ослика, запряжённого в двухколесную арбу, гружённую через верх дарами для колдуна Митула. Арба тихо катилась, монотонно поскрипывая большими деревянными ободами колес, и Ситара также тихо, еле шаркая по пыльной дороге не слушающимися её ногами и одной рукой придерживаясь за арбу, следовала подле неё. Она медленно шла и думала о своей нелегкой, уже можно сказать, прожитой жизни. Если её, конечно, жизнью можно назвать. Ведь с того дня, когда гонимые страхом перед неведомой болезнью озлобившиеся люди разлучили их с Митулом, жизнь для неё утратила всякий смысл, и желание существовать на этой земле пропало вместе с ним, вместе с милым Митулом. Умерло в душе всё, кануло как в пропасть, в бездну. И ей казалось, что и сама она умерла – умерла без его рук, объятий и сможет ожить только тогда, когда он снова прикоснётся к ней.

Поначалу Ситара, так сильно рыдала и рвала на себе волосы, что все думали, что она сошла с ума, но потом, принимая снадобья, которые ей давал местный шаман-целитель, она понемногу успокоилась, и стала жить обычной будничной жизнью. Но эта жизнь без любимого утратила свои радужные цвета, и Ситара стала походить на тёмную бесшумную, словно безжизненную, тень. Глаза её со временем помутнели, будто подернулись тонкой плёночкой льда, ее роскошных длинных шелковистых волос, которые так любил гладить Митул, тоже коснулась холодная изморозь. Годы шли, шли десятилетия, превращая пышущую жизнью женщину в безликую, скрюченную временем одинокую старуху.

Она так и осталась жить в построенной Митулом глиняной мазанке, основой стен которой были лошадиный навоз, соломенная труха, да кукурузная ботва, покрывающая пологую крышу. Ситара всю свою жизнь ждала, что придет тот день, когда Митул отворит дверь, застынет в проёме и, как всегда, улыбнётся, с любовью во взоре глядя на нее.

Она ждала этого часа и всегда держала дом в порядке, чтобы не быть застигнутой врасплох. И в комнатах всегда было чисто и свежо, ведь Ситара не ленилась месить коровьи лепешки с соломой и смазывать этим раствором полы. Митул не шёл, и она опечаленная сидела у печки, подкидывала в нее кизяк и пекла самые вкусные в их ауле лепёшки. И сейчас она тоже взяла эти лепёшки в путь, зная, как с аппетитом их будет уплетать Митул.

Ситара остановилась, оглянулась назад, будто колебалась – вернуться или продолжить путь? Она старуха, древняя старуха. А он, как теперь выглядит он? Ситара заплакала. Нет, не может она предстать пред ним, помнящим её молодое лицо и упругие груди, такой обветшалой, как старый трухлявый пень. Да он и не узнает её в таком уродливом сморщенном теле. Так зачем она тогда идёт к нему, волочет своё непослушное тело из последних сил и на что-то надеется, чего-то ждёт от этой встречи?

Ослик уперся и не хотел следовать дальше. Ситара, принимая это, не стала его подгонять, а, опустившись на корточки, села в ковыль, седую кучерявую травку, и, облокотившись на ноги ослика, стала думать: «Если я не пойду дальше, то так и не узнаю, любил ли он меня так же сильно, как люблю его я».

– Ну, а вдруг Митул тоже страдал без меня и ждал? – мыслью промелькнуло в её голове, и она произнесла эту фразу вслух.

– Ждал! – услышала она его голос.

Ситара вскочила и оглянулась вокруг – рядом никого не было.

– Показалось, – сказала она сама себе и, молча роняя слёзы, заплакала.

– Ждал! – снова повторил голос.

– Митул! – закричала она.

Митул находился в своей лаборатории и, непонятно от чего, нервничал – ему было как-то не по себе, что-то тревожило. Его уже давно бесчувственную, очерствевшую, огрубевшую, потемневшую душу теперь будто что-то обжигало, что-то тёплое и приятное, а что – он не мог вспомнить. Какая-то тревога росла и растекалась по его венам. Какое-то забытое и много лет назад схороненное глубоко в душе чувство рвалось на поверхность.

– Митул! – услышал он крик, и его губы в непроизвольном движении сами прошептали: – Ситара!

И будто молнией пронзило его тело.

– Ситара! – закричал он. – Где ты, Ситара?

Как ошалелый помчался Митул, спотыкаясь и падая, и снова вставая, побежал, не чуя ног, к тому обрыву, к которому изо дня в день, из года в год ранее хаживал, чтобы хотя бы издали увидеть её силуэт, увидеть свою любимую женщину – Ситару.

Он увидел её вдалеке и не сразу узнал. Очень старая седая женщина, сгорбившись, сидела рядом с груженой повозкой, и казалось, что она дремала. Маг остановился. Всмотрелся в неё, вслушался. Теплом любви веяло с её стороны, и он вспомнил этот запах, он вспомнил вкус её нежных губ, и из самых глубоких душевных залежей вырвалась на волю давно уснувшая, замурованная злом любовь.

– Ситара! – побежал он к ней на встречу.