Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 41)
В 1790-е годы политические реформаторы смогли наконец начать использовать современные им научные теории в целях приспособления своих обществ к миру, который менялся под влиянием торговли и промышленности. Мыслители, подобные радикальному французскому аристократу маркизу де Кондорсе, попытались дополнить политическую экономию, связанную с идеями, высказанными в 1776 году Адамом Смитом в книге «Исследования о природе и причинах богатства народов», актуарной наукой и расчётами[129], которые были разработаны на основе математических основ теории вероятности XVII века, с тем, чтобы создать схемы того, что мы сейчас назвали бы «социальным обеспечением». В частности, акцент был сделан на предоставлении (впервые в истории человечества!) пенсий по старости. В более общем плане, вопрос формулировался следующим образом: может ли научный и экономический прогресс искоренить бедность? Эти дискуссии велись на фоне революций 1776 года в Америке и 1789 года во Франции, а также первых попыток преодолеть рабство и колониальные империи.
Таким образом, мы видим, что первоначальный социал-демократический проект был доступен с точки зрения уровня развития знаний и методов уже с 1790-х годов, но был сметён реакцией, последовавшей за Французской революцией, и в которой Томас Роберт Мальтус сыграл ключевую роль. Мальтус недвусмысленно критиковал Кондорсе в первом издании своего «Опыта». Демографическая теория Мальтуса послужила главным бастионом против дальнейших попыток расширить рамки коллективного обеспечения благосостояния почти на целое столетие. Благодаря ей в экономической теории и социальной политике дискурс гражданского общества и политического участия был вытеснен «естественными силами и законами». Кроме того, она позволила институционализировать страх и подозрительность по отношению ко всем «трудящимся» и «беднякам». При этом совершенно игнорировался тот факт, что наблюдаемые закономерности в процессе производства, потребления и обмена возможны только при наличии их регулирования в соответствии с законом или обычаями. Именно по этой причине, например, Г. Гегель (1770–1831) в своей «Философии права» (1821) рассматривал возникновение «гражданского общества» и его формализацию политической экономией как отличительные черты современного мира, поскольку «гражданское общество» предполагает набор правовых и культурных норм, в рамках которых только и может развиваться «система потребностей». Она же предполагает свержение насилия и произвола рабства и феодализма.
Впрочем, в схеме диалектики Гегеля антитезис неизбежен и жизненно необходим для развития. Мальтузианство можно рассматривать в качестве такого антитезиса, только сверх всякой меры затянувшегося… Прямо следуя гегелевской концепции «гражданского общества», К. Маркс изобразил экономику как арену, на которой человек оказался во власти своих собственных творений и вернулся к языку «природных сил» для описания своих отношений с другими людьми. Так правовые, институциональные и культурные аспекты анализа коммерческого общества оказались отодвинуты на задний план. Самое интересное, что консерватизм и революционный коммунизм действовали здесь в полной сцепке и согласии друг с другом.
Известно, что К. Маркс хотел, чтобы экономика стала прогностической наукой, но, подобно Мальтусу и Рикардо, он применял математику не для анализа, но исключительно для убеждения. Вместе с тем, в середине – второй половине XIX века математика преобразила все социальные науки, главным образом, благодаря тому, что учёные начали применять вероятностную математику – как для разработки экспериментов, так и для оценки их результатов. Марксизм как общественная наука, со всей его изощрённой диалектико-материалистической философией, но без надлежащего математического анализа, был обречён оставаться очень ограниченным.
Что касается идей первых «социал-демократов» (Кондорсе), то их противники, одновременно и справа и слева, как мы выяснили, надеялись, что, например, Франция после 1789 года будет похожа на Англию после, соответственно, 1688 года, для чего А. Смита и «соединили» с Т. Р. Мальтусом. Всех, кто не «вписывался» в это уравнение, правые автоматически отправляли в «сумеречную» зону, за пределы мейнстрима. И наоборот, для «левых», предложения, связанные с Кондорсе, считались слишком уважительными к коммерции и были адаптированы для использования по достижению различных политических целей. В наши дни, нео-консерваторы принижают значение позднего Просвещения и идеалов республиканской и демократической революции как просто «эксцентричные». «Старые левые» (марксисты) преуменьшают их значение, потому что для них они «всё ещё» зациклены на «буржуазных» ограничениях таких программ. С другой стороны, пост-марксизм осуждает их за предполагаемое «уравнение в правах» между знанием, властью и эмансипацией или же за «неадекватность» в вопросах расы, класса или пола. Но это всё не объяснения, а «отобъяснения» феномена… В чём же действительная суть феномена, тесно связанного с фигурой и мыслями Кондорсе?
План «мира без бедности»
Итак, после ожесточённых и затяжных конфликтов, связанных с религиозными и гражданскими войнами XVI–XVII веков, XVIII век стал периодом, когда население многих европейских стран впервые стало свидетелем длительного периода внутреннего мира. Поэтому они, наконец, смогли разглядеть лежащую в основе новой экономической жизни структуру, ритм или систему, которая сильно отличалась от прежней «воинственной» политики дворов и аристократий Европы. Это и был контекст, в котором люди впервые смогли начать обсуждать смысл и последствия жизни в коммерческом обществе, или в том, что сейчас мы называем «капитализмом». По всей Европе в период между концом XVII и началом XIX веков наблюдался рост рыночной активности в таких масштабах, что в истории экономики он стал называться «промышленной революцией». В таком обществе стали отчётливо видны «несчастья», регулярно сопровождающие жизненный цикл наёмных работников. Впервые можно было увидеть, что эти «недуги» являются частью закономерностей, которые предшествуют особенностям темперамента или поведения конкретных индивидуумов. В результате этого привычное отношение к бедным как «испорченным» и «греховным» начало меняться. Ещё в конце XVII века Джон Локк (1632–1704) отметил разницу в процветании между английской экономикой и любой другой экономикой в мире. Современные нации, даже если они бедны ресурсами, в отличие от до-современных могут прокормить своё население, не прибегая к завоеваниям, благодаря растущей продуктивности земли. То же самое повторил А. Смит в начале своей книги «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) три четверти века спустя.
Но ценой за те возможности, которые были предоставлены этим изменчивым коммерческим миром, была готовность жить на «свой страх и риск». Несчастья, с которыми приходилось сталкиваться отдельным людям, не ограничивались взлётами и падениями, связанными с «естественным» циклом жизни любого человека. Постоянное развитие разделения труда и расширение рынка означали, что занятость ни одного человека не может считаться полностью гарантированной. Таким образом, даже богатым всё время напоминали, в том числе в рамках набиравшего обороты дискурса о демократии, что их гегемония носит временный и условный характер. В политическом плане это проявилось в появлении зачатков социального обеспечения как основы гражданства. В результате этого были подняты следующие вопросы:
– Следует ли оставить попечение о благополучии бедных на усмотрение благотворительных организаций, или оно должно быть законодательно отрегулировано?
– Следует ли доверить каждому человеку самому заботиться о своём собственном благополучии и быть готовыми без посторонней помощи использовать свои личные ресурсы при столкновении с жизненными невзгодами, неприятностями и даже неопределённостями?
– Следует ли замедлить или даже ограничить развитие международных рынков с помощью государственного контроля или социальной защиты?
– Следует ли отказаться от индивидуализма, подразумеваемого либеральным термином laissez-faire, и заменить его новым чувством взаимозависимости и взаимопомощи между богатыми и бедными, напоминающим в какой-то мере то, что когда-то предположительно существовало в феодальном мире? Должны ли люди пытаться создать новое чувство всеобщей духовной общности?
– Следует ли пытаться полностью исключить случайность путём создания схем сотрудничества или формирования одной большой ассоциации производителей или потребителей? Либо правительства должны учиться жить в мире случайностей, но при этом устанавливать эффективный контроль над их последствиями посредством всеобщей и всеобъемлющей системы социального страхования?
Эти вопросы, похоже, до сих пор с нами. Они были впервые сформулированы именно в 1790-х годах, во времена Французской революции, когда появились правдоподобные очертания мира без постоянного изматывающего всеобщего дефицита, в котором вполне предсказуемые жизненные невзгоды больше не должны ввергать страждущих в хроническую нищету или крайнюю нужду. Эта идея отнюдь не была очередной версией сказки о «молочных реках и кисельных берегах». Это также не было и обновлением Утопии. То, что было выдвинуто, не было ни ностальгией по потерянному «золотому веку», ни мечтой о недостижимом месте, ни перевёрнутым с ног на голову миром реальности, ни апокалиптическим описанием. Это было новое социальное мироустройство – общество, в котором сирота, родитель-одиночка, безработный, заболевший, старик, потерявший кормильца, погорелец и т. д. освобождались от этого бремени по закону.