Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 25)
От субстанции к функции
Роберт Бойль (1627–1691), один из основоположников современной науки, ещё один «ирландец»[70], и это нас уже не должно удивлять, был сторонником подобного «рассуждения, основанного на опыте и аналогии». И, так же как Беркли, он был убеждён, что натурфилософия занимается только вторыми причинами и их законами и что она направлена на поощрение религиозного рвения и благочестия. Таким образом, философия Джорджа Беркли знаменует собой окончательный сдвиг в метафизическом сознании Нового Времени, сопровождавший трактовку субстанций как носителей функций. Что это означает? Рассмотрим это на примере самого Беркли и данного текста.
Кто-то может сказать, что сама по себе попытка связать между собой философию Джорджа Беркли и сегодняшнюю эпидемию аутизма является «скандальной» и что для лучшего понимания и того и другого их лучше было бы развести, то есть изучать отдельно. А именно, взять тексты Беркли и штудировать их, пытаясь изнутри понять, например, что же всё-таки означает ”esse est percipi”; или прочитать раздел по детскому аутизму и синдрому Аспергера в учебнике по психиатрии. Такой подход, однозначно, был бы более «фундаментальным», «субстанциальным», «аутентичным». ”Sui generis”, как говорится. Но я уверен, что сам Беркли в отношении его собственной философии предпочёл бы, чтобы каждое новое поколение использовало её для решения тех задач, которые стоят перед ним. И этот подход был бы «инструментальным», «утилитарным», «функциональным». Ведь философский текст всегда вполне осознанно пишется с большим или меньшим, но, в любом случае, значительным «зазором», то есть не привязан к месту и времени, но адресуется ко всем и сразу, как в пространственном, так и в темпоральном и даже культурном смыслах. Философ, в конечном итоге, сегодня «придумывает» все эти «невообразимые» для обывателя терминологические и концептуальные конструкции, исключительно для того, чтобы этот же самый обыватель смог завтра ими пользоваться и понимать тот мир, в котором ему предстоит жить! ”Unus multorum”, так тогда это будет выглядеть.
Есть мнение, что Беркли нужно читать не «с высоты» сегодняшних проблем, но вопросов его времени и даже того, что предшествовало их постановке. Но более правильным мы считаем подход, который разделяли его современники или ближайшие последователи, а именно, философы-энциклопедисты, о которых мы уже упоминали. Напомним, что основным посылом энциклопедистов была попытка «вульгаризации» науки, чтобы та была доступна для понимания любому, даже не подготовленному человеку, чтобы она в итоге не превратилась в догму. То есть основная ценность философии всегда в том, что она расчищает пространство для будущего, и именно с этой точки зрения её и нужно воспринимать. Чтобы читатель не обвинил нас в нескромности, в претензиях на исключительное толкование и приватизацию идей Беркли, чтобы не быть голословными, сделаем интерлюдию, в которой обратимся к тому, как берклианские идеи в XX веке по-своему развивал Жан Бодрийяр…
Интермедия от Жана Бодрийяра
От загара на солнце, что уже соответствует искусственному использованию естественной среды, то есть превращению её в протез тела… – к домашнему загару с помощью йодной лампы (ещё один старый добрый механический метод) – к загару с помощью таблеток и гормонов (химический и проглатываемый протез) – и, наконец, к загару путём вмешательства в генетическую формулу (несравнимо более продвинутая стадия, но, тем не менее, это тоже протез, который просто окончательно интегрирован, он больше даже не проходит ни через поверхность, ни через отверстия тела)…
Мы уже упоминали, что Джорджа Беркли считают «предтечей» популярной, хотя и противоречивой теории познания, известной как «феноменализм». Иногда его самого записывают в феноменалисты Действительно, феноменализм (не путать с феноменологией!) часто описывают как «Беркли без Бога». Выражаясь в самых общих чертах, феноменализм – это тезис о том, что объекты опыта субъекта являются его собственными репрезентациями. Феноменалисты считают, что когда учёные говорят об удалённых звездах или о поведении незаметных частиц, на самом деле они не имеют в виду внешние вещи. Они просто описывают гипотетические переживания, которые могли бы возникнуть у людей при определённых обстоятельствах. «Частицы», «галактики» и тому подобное – это всего лишь названия понятий, которыми удобно оперировать, а вовсе не названия реальных объектов. Мир – это совокупность «фактов», а «факт» – это человеческое понятие. Такой взгляд, разумеется, не представляет большой проблемы для Беркли, который считал, что вся реальность в любом случае духовна.
И всё же гораздо более продуктивной нам представляется трактовка философии Джорджа Беркли как момента изменения направления мысли не от эмпиризма к феноменологии, но от идеализма к сюрреализму. С этой точки зрения можно было бы заподозрить, что так называемый «семиологический идеализм» Жана Бодрийяра является современным аналогом «имматериализма» Беркли. В конце концов, Бодрийяр считал, что исчезли референты производства, значения, аффекта, субстанции, истории, то есть любое выражение реальных содержаний, которые прежде всё еще придавали знаку вес, закрепляя его некой несущей способностью, «гравитацией». Разве Бодрийяр не переоткрывает «безбожие», sans Dieu, то, чему учил Беркли триста лет назад? Разумеется, такая аналогия является несколько произвольной, поскольку сам Бодрийяр в ней никогда открыто не признавался, но мы должны помнить, что Беркли вполне «по-бодрийяровски» настаивал на различных уровнях власти, которые определяют «грамматику» и производство знаков: от индивидуального, до социального, естественного и теологического. Бодрийяр идёт значительно дальше, что, впрочем, неудивительно, ведь прошло без малого три столетия, и многое прояснилось:
«Образ начинается как представление базовой реальности, которую он затем «маскирует и извращает», создавая, таким образом, представление, которое маскирует отсутствие базовой реальности (которая теперь является только представлением этой реальности), что затем приводит к представлению, которое не имеет никакого отношения ни к какой реальности – это его собственный симулякр»[71].
В «Симулякрах и симуляции» (1981) Бодрийяр диагностирует процесс абстракции, который радикализирует то, что Беркли считал проблематичным уже в XVIII веке, выражая в своих собственных терминах:
«Сегодня абстракция – это уже не абстракция карты, двойника, зеркала или концепции. Симуляция больше не является симуляцией территории, референтного существа или субстанции. Это порождение моделями реального без происхождения или реальности: гиперреального. Территория больше не предшествует карте. Именно карта, предшествующая территории – прецессия симулякров – порождает территорию. Это реальность, а не карта, чьи следы сохраняются здесь и там в пустынях, которые больше не принадлежат Империи, а принадлежат нам. Пустыня самого реального»[72].
Бодрийяр мог бы согласиться с Беркли в том, что вещи существуют лишь постольку, поскольку они воспринимаются, но не с его мечтой о природе вне оптики. Симуляции и голограммы бросают вызов понятию трансгрессии. Можно было бы интерпретировать это, с определённой точки зрения, как шаг, идентичный или, по меньшей мере, согласующийся с подрывом картезианских категорий со стороны Беркли. Как для Беркли объекты не могли существовать, не будучи воспринятыми, для Бодрийяра все образы разума являются отпечатками неизбежного механизма, который не только навязан извне, но и уже усвоен до степени идеально прозрачной линзы. Это паноптическое видение, включённое в язык.
Идея о том, что вымысел превосходит природу, теперь применима и к так называемой природе языка, которая включила в свои собственные механизмы инструментальность оптики, которой она, казалось, противодействовала. Это больше не «второй мир в настоящем». Похоже, произошёл процесс выравнивания, который стёр границу между первым и вторым миром. В таком случае, как показывает Бодрийяр, реальность и вымысел не должны разделяться, но и не должны сливаться в политическом или, возможно, утопическом смысле.
Бодрийяр экстраполирует проблемы, изначально поставленные и рассмотренные Беркли, тем самым выделяя направления мысли, которые напоминают нам о запутанных дебатах об эмпиризме и идеализме, о визуально-вербальной динамике, а также об опасностях и возможностях в попытке нарушить культурно закодированные границы восприятия.
Любопытно, что идеи самого Бодрийяра, как говорят, стали основным источником мотивации для фильма «Матрица». Многие из этих идей применяются для создания миров виртуальной и дополненной реальности. Эти концепции могут быть использованы для изменения нашего физического мира во многих отношениях, а также внедряются для создания новой «Мета-Вселенной», о которой сегодня так много говорят[73]. Так, австралийский философ Дэвид Чалмерс (1966–) считает, что мир, подобный виртуальной реальности, описанной в «Матрице», считается, по сути, физически реальным, поскольку точная природа того, что поддерживает эту эмпирическую реальность, безразлична к реальности того, что поддерживается. Точно так же, считая Дэвида Юма первым подлинным представителем «когнитивной науки», который был бы невозможен без Беркли, Джерри Алан Фодор (1935–2017), американский философ и психолингвист-экспериментатор, утверждал, что если нет различия между мыслью о предмете и просто мыслью, то предмет можно игнорировать. Этот вывод имеет основание в том, что при построении систем искусственного интеллекта наиболее существенными вопросами являются их непротиворечивость и программная реализуемость, а вовсе не соответствие реальным прототипам. Но ещё больше это подходит под описание реальности, в которой «эмпирия» у всех становится одинаковой, стандартной. Это истерическая, «антиутопическая утопия» («гетеротопия», согласно Фуко), в которой мы живём, которая лучше всего иллюстрируется «типичным аэропортом» – постоянно частично обновляемым пространством.