Алексей Свиридов – Человек с железного острова (страница 47)

Тролли мерно шагают, солнце печет, я мерно покачиваюсь, руки из суставов скоро выскочат. Спина, который час уже согнутая, болит, и я потихоньку начинаю терять восприятие окружающего. Все вокруг постепенно теряет свои очертания, мир становится все более бледным и белым – сознание я теряю. Сколько это продолжается, я не знаю, но, видимо, долго, ибо в себя я прихожу уже на дне долины, около двух валунов в человеческий рост, опирающихся друг на друга, а дорога проходит рядом. Тролли стоят как вкопанные, а остальной конвой как-то очень нервно топчется на месте, глядя назад, то есть туда, куда я при всем желании повернуться не могу. И вообще, весь обзор у меня ограничен – по бокам здоровенные камни, впереди – мост под насыпную дорогу и еще одна насыпь. А беспокойство нарастает, даже тролли начинают делать какие-то движения, и тут сзади раздаются звуки наподобие собачьего ворчания, усиленного до размеров близкого грома. Тролли просто-напросто роняют меня на дорогу – хорошо, не одновременно руки отпустили, а то бы спину сломал, а так упал больно, но удачно. Пока я шипением и мычанием выражаю свои ощущения, носильщики с неожиданной резвостью исчезают в расселинах камней, а плащеносцы пришпоривают коней и скрываются за поворотом. Мелкота в панике повалила телегу, и теперь двое или трое пытаются поставить ее на колеса, но мешает рвущаяся и бьющаяся лошадь, а остальные удирают на своих двоих. Прямо на них несется лошадь с бочкой и, затоптав насмерть одного из мелких, скрывается за поворотом. Я эту картину наблюдаю, лежа в неудобном положении боком и немного вверх ногами. Мне тоже хочется бежать, скрыться, исчезнуть, и не куда-нибудь, а вполне конкретно в сторону подальше от чего-то за моей головой. Я дергаюсь как змея на стекле, но в результате только откатываюсь к полого уходящему вверх плоскому обломку. Взревывающий звук повторяется, и ему уже немного с другой стороны отвечает сипящее шипение, от которого я теряю последние остатки самообладания и начинаю биться, пытаясь разорвать ремни, но получается только боль в почти вывихнутых суставах, и она немного приводит меня в себя. То ли в глазах у меня темнеет, то ли свет дневной ощутимо меркнет, а со спины надвигается нечто страшное, наводящее ужас одним своим существованием. Нет уж, пока у меня над собой контроль есть – спасибо изрезанным веревкой рукам – не буду я кочевряжиться бестолку. Сгибаюсь, достаю свободной кистью кинжал – слава лентяям, которые не только рот не заткнули, но и не обыскивали! Зажимаю рукоятку в коленях, режу ремни на руках, а потом, морщась и кривясь от боли, освобождаю ноги, пытаюсь встать, но они не держат, и я вновь брякаюсь на камни. Нет, глаза не врут, вокруг действительно становится темнее, и центр этой темноты там же, откуда раздается ворчание и идут волны кошмара. Лошадь уже рваться перестала, лежит и даже не ржет, жалобно скулит, пузыря пену на губах, да и мне не по себе, но я-то с первым приступом справился, и теперь надо по-быстрому поставить какую ни на есть защиту, чтобы хоть немного здраво рассуждать. Колдовства здесь очень мало, все больше психология, и с первым слоем я справляюсь довольно быстро. Ноги уже отошли, и я потихоньку иду к насыпи, шатаясь и вихляя. С насыпи-то, наверное, можно разобраться, что случилось? Забраться наверх оказывается делом непростым, а забравшись, я озираюсь, и несмотря на защиту чуть не падаю на каменные плиты – колени подкосились, да и есть с чего. Этих туманистых фигур больше нету – последний купол на моих глазах растекается серым обыкновенным дымом, теперь вся долина усеяна просто облаками, расползающимися наподобие краски в воде, а из них лезут страшилища, которых и разглядеть трудно – вокруг них совсем уж черная тень клубится. Какие-то членистые, многоногие тела, плоские, вроде как крабы или пауки, а то и просто сгустки темноты переливающиеся, и все размерами под стать своим гнездышкам. То одна, то другая тварь все чаще издает какой-нибудь звук – то рев, то шип, но все с силой грохота средних масштабов обвала. Ближе всего ко мне – это в полукилометре примерно – сидит вполоборота величавый дракон, совсем такой, как мне в Лихом Лесу рассказывали, его тоже окружает темнота, и лишь глаза горят красными прожекторами. Когда он поворачивает голову и зацепляет меня взглядом, создается впечатление, что получил удар током и одновременно мягким молотком по голове, но взгляд скользит дальше, и я снова могу что-то думать. Думаю, впрочем, несложно: вся эта погань шевелится все активней и активней, а попасть к такому даже не на зуб, а хотя бы просто на глаза – это верный конец. Значит, надо делать ноги, причем без паники и судорожных движений, а сначала – усилить защиту до максимума, сколько сил и способностей хватит.

Начинается и продолжается неизвестно сколько времени адова работа – пробираться между камней, таиться в щелях, перемахивать трещины, и все не просто так, а прячась от этих порождений, часто угадывая их присутствие только по атмосфере и внешнему фону, который нет-нет да и пробьет мою шкурку. В долине стоит уже полнейшая темень – что вперед, что вверх, чувство времени у меня полностью потеряно. Чудовища орут уже почти непрерывно, кажется, лопнут перепонки, но нет худа без добра – пару раз я только так и спасаюсь – услышав впереди взвой и спешно изменив маршрут. Многие из зверюг светятся, сами, или глазами там, пастью разинутой. Наверное, мне все же повезло – если б я оказался в середине этого бредового зверинца, рано или поздно напоролся бы на кого-нибудь тихого и незаметного, а так все же до склона горы добрался, хотя кое-какие моменты были весьма опасные – к примеру, когда пришлось ждать, когда дорогу переползет неимоверно длинная двухголовая змея, слабо светящаяся и пахнущая нашатырем. Но теперь, чем дальше я ползу наверх, тем легче на душе: во-первых, рад, что ушел живым и невредимым, а во-вторых, фон все-таки снизу идет слабей, чем когда я там бродил. Синяки не в счет, это дешевка.

Где-то в середине склона у меня наконец хватает духу глянуть вниз. Все межгорье усеяно светящимися и мерцающими силуэтами, они извиваются, переползают с места на место, но вверх не лезут, что весьма радует. Я устал, блокировка тоже силы выкачивает, но тормозиться здесь никакой охоты нет, я лезу вверх и вверх. Еще через час сквозь темноту начинает проглядывать сначала робко, а потом все ясней и ясней круг полной луны, а потом и звездочки появляются, и наконец темно-синее небо со светлой полосой на востоке. Я почти на гребне горы, до рассвета не больше часа, уже не карабкаться можно, я просто ногами иду, топча редкую жесткую траву. Вокруг, насколько хватает глаз, резкие очертания кромок хребтов, затянутые туманом долины, и лишь та, из которой я выбрался, как черной ватой заполнена, и оттуда ощутимо тянет страхом и опасностью. Я подхожу к краю обрыва – снизу доносится хоть и ослабленная расстоянием, но все же омерзительная какофония зверинца.

А на краю обрыва, на немного возвышающемся над общей линией выступе стоит одинокая женская фигура, стоит лицом к бездне, просто и свободно, без всяких жестов и напряжения. Женщина глубоко вздыхает – я не слышу, но вижу это уже лежа за камнем – и оборачивается в мою сторону. Правильное личико, вздернутый сверх меры нос, две дуги редких бровей. Либо это Анлен, либо я столб деревянный. Значит, добралась все же сюда, а я, честно говоря, не верил в это, даже дурой обозвал про себя, когда она в одиночку ушла. А сейчас как ни в чем не бывало она присаживается на краю обрыва, и ветер шевелит ей волосы тихонько и бережно. Я больше не в состоянии ждать, тихонько подкрадываюсь, кладу ей на плечо руку и заявляю на ирчисленге:

– А ну, пойдем!

Минуты через две, наверное, я снова начинаю различать предметы, вижу ее, сидящую рядом, и ощущаю саднящую боль возле уха. Лежа брюхом вверх на камнях, конечно, не самая лучшая поза для галантных приветствий, да и обстоятельства тоже, но тем не менее говорю:

– Приветствую тебя, я рад встрече. Прости за неуместную шутку, я не сообразил, что она могла кончиться и хуже.

– Да, конечно, прощаю, хотя и вправду я могла б тебя сразу скинуть вниз. И я тоже рада встрече, но как ты сюда попал? И где твои друзья?

– Так просто не ответить. Здесь есть место, где можно хотя бы относительно спокойно поговорить?

– Да, конечно, хоть прямо здесь; в окрестности этой долины вряд ли кто отважится зайти. Но погоди немного – я хочу дождаться рассвета, уже немного.

Над краем соседней горы уже показался кусочек солнца, оно быстро идет вверх, и его свет все глубже и глубже проникает в ущелье под ногами, а темнота в нем тает как снег под паром. Картина красивая и впечатляющая – борьба света и тени, а потом тени не остается, лучи солнца достигли дна. Ор чудовищ усиливается, и вся черная и разноцветная мерзость мечется по камням, прячется под друг друга, или пытается окутать себя темнотой. Не больше, чем четверть часа это продолжается, а потом весь серпентарий почти разом затихает, и существа теперь просто лежат там внизу неподвижно, как пиявки дохлые. Анлен вздыхает: – Ну, вот и все. Пойдем, я знаю, где тут можно спрятаться так, чтоб даже издалека, или сверху нас нельзя было увидеть или услышать. Глаза и уши служащие Другу бывают очень остры. Я вспоминаю, с какой оперативностью меня вытурили от мужичонки, и соглашаюсь. Укрытие оказывается небольшой расселиной в скале, немного изогнутой и расширяющейся книзу. Если в изгиб забраться да присесть, то ни один злыдень тебя не заметит, будь он хоть семи глаз во лбу и пяти ушей в… ладно. При Анлен я такие слова произносить стесняюсь, хотя это наверняка и лишнее. – Рядом никто из живых ближайшее время здесь на появится. А неживые еще не набрали той силы, когда они сами что-то могут сделать. – Неживые, это как? – Понимаешь, тот, кого называют Друг, никогда не имел в своем подчинении чисто призрачных существ. Только укрепившись здесь, он начал изучать это искусство, заново открывая то, что знали до него, и узнавая то, чего не знали до сих пор даже самые мудрые. – Анлен, я вижу ты времени даром не теряла. Может и со мной поделишься, а то я сейчас как муравей на рисунке: по черточкам ползаю, а картины не вижу. Анлен некоторое время молчит, а потом принимается за объяснения. На картине, оказывается, нарисованы невеселые вещи. Этот самый Друг был в одной компании с западным Врагом еще с незапамятный времен, когда в мире подвизался лиходей на порядок выше и сильней их обоих. То есть нулевая сила по нашей классификации, или один из «богов мира» по здешней. Имя его Анлен по понятным причинам не называет, да и не в нем суть. Итак, когда после длительной возни бога-мерзавца убрали из мира «за пределы сферы обитания», после него остались трое наиболее заметных приспешников. Один отпал сразу – решил занять северную вотчину нулевика. Собрал своих сторонников, и решил зайти со стороны полюса, но кто и что с ним сделал, осталось загадкой – о нем больше никто и ничего не слышал. Другой решил, что ему и в средних землях дел хватит. И тогда третий, здраво рассудив, что в одиночку пусть дурак на трон лезет, выбрал свою стратегию. Ушел он сюда, в Токрикан, без особого труда создал тут себе армии рабов и просто армию – для начала. А потом, не спеша и методично, разобщал и отравлял сознание всех окрестных народов, до кого только мог дотянуться. Препятствия в виде кого-нибудь уж больно самостоятельного устранял чужими руками, рук-то хватало. Типичный и, увы, не одинокий пример – Союз Свободных Народов, прекрасная, в общем-то, идея, выродившаяся в лживое и жестокое царство с болтовней о светлых делах вслух и беззаконием и произволом молча. Так что то, чего на Западе Враг хотел достигнуть сильным напором, здесь медленней, но верней появлялось само по себе. Свою темную силу наш дружочек тратил умнее. Он старательно отнимал у эльфов их чудесные свойства, превращая их в заурядных человекоподобных существ. Сумел выбить из здешних и пришлых орков боязнь солнца, и даже троллей смог укрепить против него. Да новый гоблинский вид – белые урхи – тоже его работа. Но это все для выгод нынешних, главное не это. Ему нужна молниеносная война.