Алексей Свадковский – Игрушки богов (страница 57)
Мантикора, пригнув голову грозно зарычала, внимательно наблюдая за новым врагом, толком не зная, чего от него ожидать, и не рискуя нападать первой. Она чувствовала исходящую от демонессы силу. И тьму, окутывающую невидимой вуалью.
Шаг вперед сквозь складки пространства, наклон назад, почти касаясь головой земли, чтобы увернуться от удара лапы Стража богов, сумевшего разглядеть ее движение, и удар трезубцем вперед, чтобы вспороть горло раскрывшегося зверя. Скрежет металла о костяную броню – ассирэй разгадал ее маневр и подставил под удар доспех, сумевший выдержать удар трезубца. А после прыгнул вперед, пытаясь подмять под себя. Белоснежные клыки щелкнули перед самым лицом, когти скользнули по бедру, оставляя кровоточащие борозды. Яд попытался проникнуть внутрь, но огненная кровь демонессы, вспыхнув, отторгла его от себя, не пустив внутрь тела.
Быстрый и сильный. Опасен. Она его явно недооценила. Ну что ж, она готова и к этому. Владыка снабдил ее тем, что может противостоять светлякам. Это решит проблему, правда, она надеялась, что ей не придется тратить доверенную силу, мечтая оставить ее для себя.
Шаг назад сквозь складки пространства, чтобы избежать новой атаки ассирэя, и взмах руки отправил в сторону Стража небольшой черный комок. Развернувшись в полете, он превратился в тонкую мелкоячеистую сеть из черного металла и ярко-красных камней, несущих знаки силы.
И ассирэй с размаху попал в ее цепкие объятья!
Вспыхнули знаки силы, кроваво-красные отблески пробежали по блестящим в стыках ячеек камням – и зверь взвыл от бессильной ярости и боли. Он попытался разорвать опутавшую его тело сеть, но та лишь начала сильнее сжиматься, врезаясь в мощное тело. Щит Света, подавленный магией оков, так и не засверкал вновь.
Кали-мА шагнула вперед, чтобы добить беспомощного и уже почти поверженного врага: она могла бы позволить сети разрезать его на куски, но хотела сделать это сама. Трезубец вскинут для удара, а могучий зверь обреченно смотрит вверх. Но в его глазах она не увидела желанного ей страха – только усталость воина, сделавшего в этом бою все, что он мог.
– Остановись! – слово, прогремевшее сверху, подобно цепким объятьям нерушимых оков заставило демонессу замереть с занесенным оружием. Сила, что прозвучала в этом слове, пронзила все ее тело, заставляя двигаться крайне медленно и неторопливо. Она, словно попав в поток тягучей воды, делавшей почти невозможным любое движение, попыталась обернуться, и ее тело, ставшее тяжелым и грузным, с трудом преодолевая чуждую силу, развернуло хозяйку к тому, кто его произнес.
– Эррубиэль!
Это имя приговором пронеслось над полем боя, вырвавшись из уст демонессы и ужасом впившись в сердце Санхары. Восьмикрылый, Копье Света, Гнев Паладиуса, Предводитель Восьмого небесного легиона – он по силе не уступал младшим богам. Санхара была даже не в силах посмотреть на того, от кого исходило сияние. Его сила подавляла, свет, исходивший от него, был всепоглощающим и нестерпимым, обжигающим и жестоким, не оставлявшим места темноте. И даже тени – извечные спутники света – в этот раз испуганно исчезли, гонимые прочь.
Демонесса еще силилась поднять оружие, когда копье парящего в небесах сорвалось в полет, пронзив архидемона, чтобы спустя миг вновь возникнуть в руках хозяина, а на груди Кали-мА возникла здоровая оплавленная дыра, которая начала шириться и разрастаться. Раздался обреченный вой гибнущего демона, он нарастал и рвал душу агонией, а следом тело вспыхнуло золотистым огнем и рассыпалось черным прахом, медленно опавшим на землю.
Взмах крыльев, и парящий гигант, не уступавший ростом Пирамидоголовому, чуть опустился. Тело Санхары взмыло вверх, а зеркало в ее руках лопнуло и осыпалось вниз осколками. Она дергалась от боли и зажимала глаза руками, будучи не в силах смотреть на того, кто сейчас парил в воздухе.
– Посмотри на меня, – слова повеления выше ее воли, и тело предало. Ее руки бессильно опустились по бокам, а глаза невольно нашли того, кто отдал ей приказ.
– Покажи мне свою жизнь, – новый приказ, и история ее жизни, проклятая и давно забытая, вновь воскресает перед Санхарой…
Она прижимается к матери, тихо плачущей возле стены.
– Мама, мама, ну не плачь! Смотри, мне дядя дал монетку, и мы сможем купить сегодня еду!
Рваное серое платье все в дырах и следах заплат. Вечный голод, а с ним и холод. Насмешки и побои. Уличные мальчишки, сытые, тепло одетые, вышедшие из своих уютных домов, показывают на нее пальцами и радостно улюлюкают:
– Смотрите, крыса! Ату ее, ату!
Погони по улицам города, камни, летящие ей в след – она уже давно с этим смирилась и привыкла. Главное, с нею была та, что ее любила и заменяла собой весь мир. Мама. Ее сухие, уставшие руки, похожие на ветки старого дерева, были самой лучшей защитой для нее и согревали теплее шерстяного одеяла. Ее глаза, уставшие и потемневшие от нужды и слез, горели для нее ярче звезд, что усыпали небо.
А потом ее не стало: слишком холодная зима, ветер, они бродили с ней по улицам опустевшего города от двери к двери в поисках кусочка тепла, и отовсюду их гнали. Мама заболела, много и долго кашляла, и Санна, отчаявшись, бросилась к городскому врачу, зажимая в ладошках пару несчастных медков – все их богатство.
Стук в тяжелую дверь, дыхание тепла, вырвавшегося изнутри дома, ее лепет, протянутые вперед медные монеты и пинок, вышвырнувший ее за порог дома. Медяки катятся по мостовой, а она заходится в плаче от обиды на этот несправедливый мир. Обиды на свою жизнь, где не было и просвета тепла и добра.
Тело мамы она укутала пледом, словно пытаясь хоть напоследок дать ей тепла, которого ей не хватило при жизни. Пара медяков на веки зарыли ее глаза и послужили платой могильщикам, обходившим город в поисках тех, кто не смог пережить ночь.
Вместе с мамой в ней умерла частица души, в которой было все доброе и светлое, что любовь матери зародила в ней. Она стала той, кем ее называли люди: настоящей крысой, уличной хищницей, не верящей и не боящейся никого. И всегда готовой пустить свои клыки в ход. Кражи, грабежи, а потом и первая кровь – вспорола брюхо ублюдку, попытавшемуся изнасиловать ее. Этот мир ненавидел ее, и она с лихвой возвращала ему всю ту боль и ненависть, что сама испила полной чашей. И когда однажды перед ней раскрылись врата, обещавшие силу, власть, перемены, она без раздумий шагнула вперед.
Школа улиц сослужила ей добрую службу: «Не верь, не бойся, не проси» – были ее главным девизом. Со временем она смогла собрать таких же как она отверженных, отчаянных и не кому не нужных. А потом началось их служение тому, кто за чужие жизни и боль щедро платил силой…
– И ты со временем стала такой же, как и те, кто причинял тебе боль.
– Они все заслужили это! – Санхара яростно выкрикнула в лицо серафиму. Воспоминания, пробужденные им, жгли душу, а на глазах появились предательские слезы. Картинки детства, лицо мамы – она давно изжила, изгнала из себя это все как слабость, но теперь они вновь вернулись к ней.
– Возможно, те люди и вправду заслужили свою кару: врач, предавший свой долг ради блеска монет, город, в котором нет места для людей… Но ведь и ты убивала совсем не тех, кто причинил тебе зло.
– Я служила Хаосу и несла его волю! – Дева Боли не сдавалась: она не могла и не хотела признать свою не правоту.
– И снова нет, – голос Эррубиэля полон грусти. – Ты служила лишь себе и своим желаниям. Хаос дал тебе лишь силу, а все остальное ты делала сама.
Санхара еще что-то хотела возразить но… она знала правду.
– Что меня ждет? – в голосе ее не было раскаянья. Она понимала и принимала свою судьбу. Где-то в глубине души Дева всегда знала, что расплата за все содеянное ею когда-нибудь наступит, но она не ждала, что это будет так скоро.
– Небытие или перерождение. Ты можешь окончательно исчезнуть, раствориться в пустоте, окончательно покинув этот мир, или переродиться, став демоном. Тогда ты утратишь остатки человечности, все то хорошее, что когда-то в тебе было, забудешь всех и вся. И станешь одной из тварей в ночи, не видящих солнца.
Санхара задумалась ненадолго. Она слишком устала от всего. Тьма, смерть, боль, пресмыкание и ненависть – то чем и ради чего живут демоны. Только не так! Что угодно, но только не это! Лучше забвение и пустота, но не бесконечный ад.
– Хорошо, да будет так.
Копье вновь возникло в руках серафима, легкое прикосновение, и пламя охватило тело Санны. Боль заполнила ее разум, пламя пожирало ее плоть – а у нее перед глазами вновь возникло лицо мамы, молодой и красивой, такой, какой она ее не видела никогда. Ее руки крепко обняли дочь, унимая боль.
– Тише, моя девочка. Тшшш… все будет хорошо.
– Мама, а ты больше не умрешь?
– Теперь уже нет. Теперь мы будем вечно с тобой вместе. А пока поспи, моя хорошая, поспи…
Легкие песчинки праха – то немногое, что осталось от предводительницы Дев Боли – опускались на землю. Эррубиэль проводил их взглядом, спустился вниз, по его телу пробежала волна преображения, и вместо восьмикрылого гиганта на землю опустился юноша, сжимавший в руках посох пастуха.
Он неспешно пошел к ассирэю, все еще плененному Сетью страданий, попутно убирая следы недавней схватки. Взмах руки – и на месте обгоревших проплешин на земле появляется зелень травы, новый взмах – и из огромной вспученной ямы, где умер подземный червь, призванный Санхарой, вылетели желтоватые кристаллы талиина, от которых во всю вился густой темно-желтый дым. Прикосновение посоха к ним, и они рассыпались кусками сажи и пепла.