Алексей Стопичев – Миротворец (страница 41)

– С сегодняшнего дня изготавливаете мины! Много! Работайте на износ!

Дождавшись от него утвердительного кивка, повернулся к Милтону:

– Торре, вместе с шевалье Вонором создадите диверсионные группы. Вся дорога проходит вдоль леса. Закладывайте мины по дороге, по полям. Как – я тебя учил. Из леса обстреливайте из арбалетов, закидывайте гранатами и уходите! В бой не вступать! Дорог каждый человек! Если выедете сегодня и не будете жалеть лошадей, через два дня будете на месте!

– А вы, вашество? – спросил Торре.

– Я выезжаю сейчас. Постараюсь хоть немного задержать их.

– С кем?

– Один, Торре, один, – улыбнулся я, – Не маленький, справлюсь. Да и одному легче и прятаться и действовать. А ты проследи, чтобы мне дней на пять еды собрали и в торбу уложили! К байку сам привяжу.

Эх, как плохо, что фар никаких я не предусмотрел на байке, сказал бы кто-то, но не я. Ночью я давно стал видеть почти как днём. Потому свет, выдающий моё средство передвижения, мне бы только помешал. Трещотку с байка я снял давно, и ехал мой Росинант практически бесшумно. Катил я по дороге, любовался видами и распрекрасно себя чувствовал. Пока не увидел первую разрушенную тэнеберийцами деревню. И это было жутко. Первый раз я пожалел о проснувшемся у меня даре ночного видения, так как от представшей мне картины хотелось зажмуриться, и стряхнуть наваждение. Я оставил байк, и ходил по улицам от дома к дому, отказываясь верить своим глазам, и понимая, почему дворяне и сам маршал Штаровир кинулись в безумную атаку.

Мужчин тэнеберийцы не просто убивали – рубили на куски. И судя по тому, что многие тела явно ползли, заливая всё вокруг своей кровью, тэнеберийцы отрубали конечности живым людям, и смотрели, как медленно умирают от потери крови искалеченные крестьяне. Крестьянки… тоже умирали мучительно. Скорее всего, не только умирали, так как одежды на них либо не было вовсе, либо была разорвана. А потом, натешившись, тэнеберийцы делали такое… Меня даже вырвало, чего никак от себя не ожидал. Но другое заставило меня стиснуть зубы и застонать: детей тэнеберийцы прибивали к дверям и стенам, оставляя умирать приколоченными. И это было не просто бесчеловечно – жутко! Я ходил по деревне, и меня просто трясло. Я вернулся к байку, набил трубку, раскурил и глубоко затянулся. Руки дрожали, а мысли… мысли надо было успокоить. Я покурил, аккуратно стряхнул пепел, чтобы привычными действиями прочистить мозги. Тщательно почистил трубку, и, не глядя больше на деревню, вскочил на байк, и поехал дальше. А когда увидел первый лагерь врагов, даже обрадовался. Ненависть требовала выхода.

Остановился метрах в пятистах от них. Байк аккуратно отвёл к лесу, а сам крадущейся походкой двинулся к часовому. Одному, если что! При этом часовой не стоял, как учили в нашей доблестной российской армии, а бессовестно сидел на жопе ровно, и клевал носом, иногда вскидываясь, тупо пялясь в темноту, и вновь засыпая. Лагерь был походный, видимо, одного из передовых разъездов, потому как ни шатров, ни палаток не было. Люди спали вповалку, положив под головы сёдла. Рядом паслись стреноженные кони. Я посчитал разъезд – ровно пятьдесят человек. Полусотня.

Часовой очередной раз вскинулся, очнувшись от полудрёмы, но в следующую полудрёму впасть не успел – я уже стоял сзади, резко зажал ему рот, и перерезал горло. Под клинком хлюпнуло, но слишком тихо, чтобы разбудить кого-то. Этому нас учил прапор, прошедший ещё Афган. Бить ножом нужно в горло, либо в печень, либо под левую лопатку. Нащупывать печень или лопатку, зажимая рот – неудобно. Потому горло – самое подходящее. А рот убиваемому закрывать обязательно, потому как даже спящий умирающий если и не закричит, то застонет или выдохнет громко. А это может разбудить оставшихся врагов, которые что? Правильно! Нашинкуют меня как капусту. А мне это надо? Не надо! Потому мысленно поблагодарил прапора, пожелал ему долгих лет жизни в любом из миров, и тихо двинулся вдоль спящих. Зажал рот, ударил в горло. Подождал. Шаг дальше. И снова. После десятого меня стало подташнивать. После двадцатого запах крови будто въелся в меня. Но я вспоминал разрушенное село и шагал к следующему. Никакой пощады! Со зверьми и нужно по-звериному.

Проснуться не успел никто. Но мне этого было мало. Мои предки, отбиваясь от кочевников, делали страшное напоминание тем, кто решил упиваться собственной жестокостью. И я решил показать тэнеберийцам, что за их мерзости будет возмездие. Страшное. Такое, чтобы пугало до самых печёнок. И я взял секиру одного из убитых и стал рубить головы, а потом насаживать их на копья и поворачивать в сторону тэнеберийской армии. Закончил минут через тридцать. Ещё минут десять у меня ушло на то, чтобы разложить между трупами пять мин.

– Здик! – позвал я, садясь в седло байка.

– Да, Серж?

– Пусть Шиб ищет следующий лагерь! Такой же!

– Уже нашёл, Серж, в паре лье отсюда.

– Веди!

И я поехал к следующей полусотне. На этот раз мне не повезло. Часового я убрал так же тихо, но после того, как перерезал горло девятой жертве, проснулся вдруг некстати один из тэнеберийцев. Я кинулся к нему, ударил ножом, но он успел вскрикнуть, и враги стали вскакивать, плохо соображая спросонья, но хватаясь за оружие. И я снова уже знакомо впал в транс, когда время замедлилось, и потянулось тягуче, заставляя проталкивать воздух в лёгкие с усилием. Удар меча. Ещё! Снова! Покатилась голова одного, второго, третьего! Я плясал между встающими врагами и рубил нещадно. Равнина наполнилась криками испуганных, умирающих тэнеберийцев. Некоторые побежали в степь, забыв про стреноженных лошадей, но я уже не погнался за ними. Добив тех, кто остался в лагере, вновь стал отсекать головы. И опять насаживал на копья, которые втыкал в землю.

– Здик! Сколько человек убежало?

– Семеро, Серж.

– Хорошо. Пусть бегут, а другие пусть послушают их рассказы!

Я вскочил на байк, и вновь покатил, но уже назад к Тиролю. Отъехал от побоища на пару лье и стал готовить место для первой засады на тэнеберийцев. Главное, все двадцать мин уложить максимально эффективно, и не реже, чем в паре метров друг от друга.

Я отъехал к лесу, спрятал байк в овраге под кучей листьев, и вернулся к дороге, тщательно укладывая мины. Все два десятка. И если десять мин в двух уничтоженных мною лагерях активировались от прикосновения, то здесь были дистанционные, так полюбившиеся мне боеприпасы. Я выкапывал небольшую яму, укладывал мину, тут же закапывал её, максимально маскируя. По обочинам от дороги аккуратно срезáл дёрн, вновь укладывал мину, и пристраивал дёрн сверху. Работал не торопясь, тщательно. Пусть тэнеберийцы ещё не пуганные, ошибиться всё равно нельзя. А главное, нужно устроить им такой приём, чтобы навсегда запомнили, что такое жесть…

Когда я заканчивал, небо уже алело. Я устало поплёлся к лесу, и спрятался между деревьев. Теперь оставалось только ждать.

Глава 13

Сотник Тиль Войтон хмуро стоял перед командиром корпуса бароном Туго Эльмусом, и объяснял, что не знает, почему нет связи с передовыми разъездами.

– Через час армия выйдет на марш, – кривя губу, говорил барон, – А от них нет никакого доклада!

– Ваше сиятельство, – хмуро отвечал сотник, – Сейчас я пошлю бойца, узнает, в чём дело.

– Не пошлёшь! – ткнул пальцем в Тиля Эльмус, – Не пошлёшь, а съездишь сам. И всунешь оглоблю в задницу тому, кто проспал! Иначе всунут эту оглоблю мне, а я всуну тебе не оглоблю, а повозку! Понял?

– Понял, ваше сиятельство, – так же хмуро ответил сотник, и потопал к коню. Взмахом руки позвал за собой пятерых бойцов, пришедших с ним к командиру корпуса, привычно вскочил в седло и тронул коня, выезжая из расположения лагеря. Злясь на проспавших раззяв, из-за которых пришлось выслушивать ругань начальства, сотник пришпорил коня, посылая рысью вперёд. Бойцы быстро догнали, и скакали по сторонам, не желая глотать дорожную пыль.

Первым шесты увидел десятник Кар Борил. Закричал что-то сотнику, и тот тоже увидел частокол. Пришпорил коня, гадая, что же это такое, и когда понял, резко натянул поводья, останавливая разгорячённого жеребца. Бойцы его сотни последовали примеру командира, пристально всматриваясь вперёд.

– Меррал тебя забери, – потрясённо прошептал Тиль, и шагом поехал вперёд, отказываясь поверить в то, что видел. На месте лагеря валялись обезглавленные тела, а на дорогу мёртвыми глазами смотрели пятьдесят голов, насаженных на копья.

Слева раздался булькающий звук, сотник увидел, как Кара мучительно рвёт. Сотник не осуждал подчинённого. И сам ощутил, как из глубины желудка поднялось что-то к горлу. Сглотнул судорожно, и повернулся к десятнику:

– Скачи в лагерь! Доложи, что разъезд уничтожен, и что… – сотник запнулся, – Вот это вот доложи!

Побледневший Кар кивнул, развернул коня и с явным облегчением рванул назад, а сотник спешился, отдал поводья одному из бойцов и подошёл ближе. Вот голова командира разъезда балагура Эрмина. А вот мёртвые глаза красавчика Лоста. Мёртвые рты раскрыты провалами. А глаза невидяще уставились назад, в то место, откуда прискакали тэнеберийцы. И Тилю Войтону вдруг стало невыносимо жутко. Равнина между Тирольским лесом и Атийскими горами из весёлой, залитой солнцем вдруг представилась жутким, кошмарным местом. На сотника будто могильным холодом пахнуло, и по телу побежали мурашки.