Алексей Соловьев – Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни (страница 3)

В Великобритании есть сообщество людей, слышащих голоса, которые защищают свое право не подвергаться психиатрическому лечению. Однако слышащие голоса отныне – это не определенная группа людей с особой симптоматикой. Теперь, по мысли психоаналитика Ренаты Салецл, умение слышать голоса становится особой формой новой экспертизы и востребованной услугой. Люди слышат голоса Вселенной или рынка, а те, кто преуспел в умении дешифровывать «особые сигналы мира», становятся экспертами, зарабатывающими большие деньги на консультациях и других инфопродуктах.

Классик структурной антропологии Клод Леви-Стросс в серии интервью с Дидье Эрибоном упоминает влияние сюрреалистов на его творчество, общение с которыми во многом сформировало его подход к исследованию культуры аборигенов Бразилии:

Именно у сюрреалистов я научился не бояться неожиданных и смелых сопоставлений[3].

И вот, обращая взор к пожилой тапальщице хомяка, ловишь себя на устойчивом ощущении, что она сошла с картины Рене Магритта и выглядит не менее сюрреалистично, чем созданный нейросетью дипфейк Альберта Эйнштейна, играющего диджей-сет на фестивале Burning Man в вымышленной параллельной вселенной. Граница между художественным вымыслом романов Виктора Пелевина и серыми буднями обычных людей, порой беспощадной и бессмысленной постмодернистской реальностью, крайне тонка и стремится к полному исчезновению.

Мы постоянно перемещаемся внутри культурных контекстов, сохраняя некую устойчивость вокруг своего «окончательного словаря» и способов самоинтерпретации, которые благодаря особенностям современной культурной среды могут варьироваться, находясь в процессе непрерывной экзистенциальной миграции и хрупкости любой из выбранных интерпретаций реальности. Устойчивость картины мира, в которой у каждой вещи свое место и свой контекст, безвозвратно утрачена, и на ее месте возникают самые причудливые комбинации нарративов, социальных практик, технологий и реинкарнаций древней духовности, требующих от исследователя «смелых и неожиданных сопоставлений», чтобы продвигаться в понимании того, что происходит и в нас самих, и в этой реальности.

Некогда Мишель Фуко, начиная книгу «Слова и вещи»[4], писал, что на эту работу его сподвигло не что иное, как смех от рассказа Хорхе Луиса Борхеса и Марии Герреро «Книга вымышленных существ»[5]. Это забавное повествование описывает классификацию причудливых – несуществующих и существующих – животных, и называлось оно изначально «Учебник фантастической зоологии». Эта книга во многом является развернутой попыткой осмыслить культурные изменения и антропологические мутации нашего времени, язык для которого, возможно, еще предстоит изобрести заново.

§ 2. Карманная вселенная на экране смартфона

Пожилая тапальщица хомяка может показаться гротеском и утрированной иллюстрацией одного из множества современных стилей жизни и способов времяпрепровождения лишь до тех пор, пока мы не обратимся к широкому спектру гуманитарных интерпретаций, опора на которые существенно расширяет понимание культуры повседневности. Стоп-кадр и внимательное рассмотрение нюансов в неспешном осмыслении этой ситуации может дать нам не меньше, чем искусствоведческий комментарий к картинам Василия Кандинского с опорой на его же теоретические работы[6].

Человек со смартфоном – повсеместно встречаемая фигура нашего времени. Это, конечно же, связано с особенностями взаимодействия с растущей как на дрожжах цифровой реальностью посредством данного гаджета. Тапанье хомяка – лишь одна из форм специфического опыта, в котором производство субъективности современного человека тесно связано с различными техническими объектами. Бернар Стиглер, описывая наше общество как гипертехнологичное, вместе с тем с грустью констатирует упразднение индивида[7]. Погруженные с головой в игру-кликер не меньше, чем заполняющие все свободное время корзины на маркетплейсах или скроллящие ленту современники, – не просто привязанные к гаджетам люди-сенсоры, но и та специфическая форма субъективации, в которой сознание смещается в область стереотипных компульсивных движений на уровне мелкой моторики пальцев, необходимых для взаимодействия со смартфоном. Можно вновь усомниться в том, насколько эти примеры характерны и почему выбраны именно они, но само исследование повседневности – это прежде всего движение в той форме экзистирования, которую Хайдеггер назвал «люди»[8]. Этот регистр существования человека помогает увидеть привычную рутину повседневности в ее своеобразных «базовых настройках» и в состоянии той самой «естественной установки сознания», где эстетический опыт представляет собой нерефлексивный поток обработки информации, поступающей из культурной среды в разных стимулах и сигналах. Упраздненный стиглеровский индивид максимально воплощается не только в тапальщице хомяка или компульсивном потребителе товаров на маркетплейсе. В некотором смысле это все более распространенная форма усиливающегося самоотчуждения, где формы субъективации жизни представляют собой симптоматику обсессивно-компульсивного расстройства личности из учебника по клинической психологии. Ей сопутствует часто незаметная нормализация таких паттернов поведения, при которых полнейшее погружение в процесс нажатия на экран смартфона и растворение внимания в этом процессе становятся способом структурирования и заполнения времени своей жизни.

Некогда Макс Шелер в своих рассуждениях о феноменологии отметил, что существует ряд явлений и процессов, которые выглядят достаточно просто, и в них, казалось бы, нет ничего такого, что может дать повод для глубокого исследовательского погружения, однако это первое впечатление обманчиво. Незначительные события или будничные действия при внимательном рассмотрении содержат в себе многообразие культурных контекстов и сложную конфигурацию практик и нарративов, образующих динамическую архитектуру нашей среды обитания в эпоху текучей современности. Мне напоминает это процесс рассмотрения капли обычной воды в микроскоп, посредством которого мы обнаруживаем удивительный микромир с целой экосистемой из простейших и фрагментов органических материалов. В первом классе школы мне посчастливилось попасть в кабинет учителя химии, который предложил мне взглянуть на заспиртованного вольвокса через микроскоп. Это был настоящий шок и потрясение. Мой мир перестал быть прежним в одно мгновение.

Мартин Хайдеггер описывает отношения с культурными артефактами и миром созданных человеком вещей через категорию подручности[9]. Подручность у Хайдеггера означает, что создаваемые человеком вещи обладают теми качествами, которые позволяют ему с ними взаимодействовать, буквально «быть под рукой». Вы открываете дверь, взявшись за ручку; берете чашку, чтобы налить себе кофе; садитесь на велосипед и управляете им. Везде присутствует эффект подручности. Но в случае со смартфоном его мнимая подручность часто сбивает с толку. Как предмет он действительно располагается в руке, и все его технические характеристики с очевидностью подталкивают к согласию с оптикой немецкого мыслителя. Но только до тех пор, пока он выключен. Несомненно, можно использовать смартфон просто как вспомогательный инструмент в повседневных практиках, но репертуар возможностей его применения делает этот объект радикально отличающимся от всего, что когда-либо ранее человек держал в руке. Как только экран загорается, смартфон превращается в мультимодальный гаджет, предлагающий широкий спектр возможностей для погружения в виртуальную реальность, перемещения между множеством различных миров и интерпретаций происходящего.

Идея Стиглера о гипертехнологизации культурного пространства в связи с нарастанием избыточного цифрового опыта, озвученная несколько лет назад, перекликается с мыслями группы французских интеллектуалов «Тиккун», рассуждающих о кибернетической реальности на рубеже XX и XXI веков[10]. Эйфория вокруг нейросетей упускает эту логику перепроизводства мертвого интернета, внутри которого человек становится функциональным придатком в той самой форме субъективации человека-сенсора, чье внимание и остатки внутренней жизни конвертируются в гипнотический транс от просмотра коротких видеороликов в Сети или ажиотажа вокруг импульсивных покупок на маркетплейсах. Сознание такого человека похоже на калейдоскоп коротких, стремительно сменяющих друг друга образов, которые быстро вспыхивают и столь же быстро затухают. Бессвязные фрагменты образов, составленные, как рассыпающийся в момент возникновения пазл, из обрывков чьей-то реальности и поверхности чужого опыта, заполняют пустоту и бессмыслицу внутреннего мира.

Смартфон – это не просто устройство для реализации самых разных замыслов от проведения денежных транзакций до поиска любой интересующей информации. Это прямое отражение того культурного ландшафта, который Хан метко именует гиперкультурой[11]. Застывающие у экранов смартфонов люди прикованы к постоянной регистрации этого взрыва культуры, и тапанье хомяка – лишь один из множества способов зафиксировать этот переход к гиперкультурной повседневности.

Говорить о культуре, пытаясь уловить ее очертания и дать какое-то определение, можно разными способами, выбирая те или иные варианты интерпретаций. Но если мы возьмем нечто минимальное в качестве исходной точки – повседневные практики, язык, объекты, с которыми мы взаимодействуем день за днем, и как мы осмысляем самих себя, – то мы получим культуру повседневности. Центром современной повседневности, несомненно, выступает именно смартфон как медиатор и связной между частной жизнью человека в его повседневной рутине и глобальным миром во множестве образов и потоков, отражающих происходящее в нем. Смартфон предстает как пересечение самых разных потоков информации, это будет оцифрованная версия текучей современности, а скроллинг ленты, при котором в нее попадают фрагменты чужого опыта, осколки смыслов или частицы многообразных микронарративов, – преобладающий способ связи в ландшафте гиперкультуры.