Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 15)
Лешенька!
Усадить себя за письмо – всегда мучительная вещь, потому что всегда неуверенность, что пишу самое главное или вообще нужное. Суворов в этом отношении нашел изумительную форму письма: “Жив, здоров, учусь. Суворов” – все коротко и ясно. Его стиль не сразу освоишь, но я надеюсь, что овладею им.
Новых ролей нет, если не считать, что мне дали эпизод (или роль?) Лучано в “Зерне риса”. Все делаю для театра, который мне так мало дает. Я почему-то ужасно устал. Страшно хочу домой – устал и скучаю напропалую.
Ну, хоп!
Его состояние хорошо видели учителя, в особенности Константин Петрович Максимов. Он решился помочь Анатолию вот каким образом: начал репетировать с учеником роль, которую сам играл в театре, причем с успехом. Константину Петровичу казалось, что именно в этой роли должен раскрыться по-настоящему талант Анатолия. И он начал с ним работать…
Максимов решил передать Анатолию роль Ивана Петровича в спектакле «Униженные и оскорбленные» по роману Достоевского. Учитель решил, что именно этой ролью его любимый ученик утвердит себя в театре.
Сложностей было много. Но главная заключалась в том, что князя Валковского играл Борис Федорович Ильин. Надо было стать достойным партнером замечательному артисту – да и согласится ли он вообще на замену? К Максимову Ильин привык, а тут молодой человек… С претензиями… Да и надо ли ломать спектакль, который хорошо идет?
Видимо, Константин Петрович все объяснил Ильину. Видимо, Ильин, у которого был крутой характер, понял, о чем просил его Максимов, если согласился с тем, что партнером его будет вчерашний студиец, а не один из ведущих актеров театра.
И вот премьера – для Анатолия, спектакль-то идет давным-давно…
Я и сейчас вижу Ивана Петровича – как он мечется, всех пытаясь утешить, всем пытаясь помочь.
Сильной получилась сцена с князем Валковским – здесь Борис Федорович «наносил удар». Валковский говорил:
«Я люблю чин, значение, отель, огромную ставку в карты (карты ужасно люблю). Но главное, главное – женщины… и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия…»
Сколько же страдания, муки и ужаса было в этот момент на лице Ивана Петровича!
Думаю, что именно здесь наметилась главная, «капитальная», как сказал бы Достоевский, тема актера Солоницына – тема разбуженной совести.
«Суета и томление духа», как сказано в книге Экклезиаста, закончились открытием, найденной темой всего творчества актера.
Кино как волшебство
Падал снег, ветра почти не было, и мы, не торопясь, шли по главной улице Свердловска. Вот почтамт, куда летел то на свидание, то с надеждой на письмо или на перевод; вот Плотника, давшая начало громадному городу, замерзший пруд, а там, за площадью, – театр.
Прошло четыре года, как закончилась учеба, но мне, оказавшемуся снова здесь, в городе, который стал родным, кажется, что ничего не изменилось. Но, разумеется, в жизни каждого из нас произошло немало перемен.
Неподалеку от театра Анатолий получил комнату, и я с интересом рассматриваю его жилище. Все здесь он сделал сам: расписал стены в разные цвета (такая появилась мода), смастерил от двери до окна стеллаж – «стенку», как сказали бы сейчас, и сразу нашлось место и посуде, и одежде, и, главное, книгам. В комнате светло, уютно, а желтые занавеси, отделяющие «спальню», и такие же занавеси на окнах создают даже некий шарм.
– Молодец, – хвалю я его, – просто хоромы, не комната!
– Ну да. Вот только репетировать можно вполголоса – соседи ворчат. А так ничего.
Толя улыбается и показывает мне книги – он сумел собрать хорошую библиотеку. Понятно, почему у него опять нет зимнего пальто и всего один приличный костюм.
Потом мы смотрим фотографии – сыграл Анатолий немало, но роли все больше случайные.
«Униженные» уже не идут; роли, хотя бы близко приближающейся к Ивану Петровичу по значимости, – нет.
– Была, правда, одна ролька, – говорит Анатолий. – На телевидении, в короткометражке.
– Интересная?
– Увидишь сам.
Короткометражка называлась «Дело Курта Клаузевица».
…Случай сводит двоих раненых солдат – русского и немца, роль которого поручили Анатолию. Ситуация, в которой оказались герои картины, проявляет нравственные качества каждого. Перед героем Анатолия открывается прекрасная душа русского солдата, и это переворачивает все его представления о жизни.
Легко увидеть в этом сюжете некую литературность.
Но режиссер и актеры сумели преодолеть искусственность сюжета, напитать его жизнью…
Это был первый фильм молодого режиссера Свердловского телевидения Глеба Панфилова.
– Кино, – размышлял Толя, – такое странное искусство! Совсем не похоже на театр. Роль получается по каким-то своим законам. Кто их знает? Многие только притворяются, что знают. Поработать бы, разобраться… Но где и с кем? В театре ничего не предвидится. То, что делаю сам, – все же не то.
На столе лежал журнал «Искусство кино», я раскрыл его.
Ну да, это тот самый номер, в котором я только что прочел сценарий «Андрей Рублев». Прочел единым махом – новая, доселе неведомая мне жизнь открылась во всей чистоте и трагизме.
– Ты читал? – спросил я брата.
Он странно улыбнулся.
Торопясь, я стал нахваливать сценарий, а он продолжал тихо улыбаться и смотрел куда-то вбок.
Когда я умолк, он наконец взглянул на меня.
– А что бы ты сказал, если бы я взял и поехал в Москву? Заявился бы к ним: мол, так и так, сделайте хотя бы пробу. Может быть, я вам подойду… А?
Я сразу не нашелся, что ответить. Ехать в Москву к незнакомым людям, проситься на главную роль, да еще на такую! Не зная не только броду, но и не ведая самой реки…
– Это такая роль, за которую не жалко отдать жизнь… Не веришь?
Говорил он так, что я поверил.
Через пару дней мне стало ясно, что Анатолий один почти не бывает – то и дело к нему на огонек заходили самые неожиданные люди. Приходили «ученые мужи», рабочие театра, студенты, да кто только не приходил! И каждому он старался чем-то помочь, каждый считал его своим личным, единственным другом.
…Командировка моя заканчивалась, я улетал из Свердловска. Мы прощались, не зная, когда снова увидимся. Толя бодрился:
– Ничего, в Москву я все-таки слетаю… Будь что будет!
Так он и сделал.
Не один раз мы говорили с братом об этом его поступке. Не один раз актеры, особенно молодые, спрашивали его, почему никому не ведомый провинциальный актер был утвержден на центральную роль. Он и сам толком не знал, почему режиссер остановил выбор именно на нем.
Фотопробы получились удачными, и через некоторое время Анатолия вызвали в Москву. Были первая, вторая, третья кинопробы – через длительные паузы, через мучительные ожидания.
Позже он узнал, что играл слишком театрально – да и мог ли иначе? Но режиссер увидел, что эту театральность можно убрать во время съемок. Важнее всего для него оказалось соответствие душевного склада актера и персонажа. Весь худсовет был против утверждения Анатолия на роль. Даже многоопытный Михаил Ромм уговаривал молодого режиссера отказаться от выбора актера из провинциального театра. Тогда режиссер, чтобы еще раз проверить, поехал к реставратору, специалисту по древнерусскому искусству Савелию Ямщикову, который стал научным консультантом фильма. Тарковский разложил перед ними фотографии и спросил:
– Который из них Рублев?
Ямщиков указал на фото Анатолия.
Но все это брат узнал потом, много лет спустя, а пока он ходил в театр, играл никчемные роли и ждал, ждал, ждал.
В те дни мне позвонил из Свердловска студенческий друг.
Кто-то ему сказал, что брат утвержден. Я побежал на почту и дал радостную телеграмму. Письмо Анатолия радость мою погасило:
Леша!
Получил поздравительную телеграмму – спасибо.
Должен только огорчить. Твой восторженный друг принял желаемое за действительное. Меня не утвердили пока и, по симптомам, не утвердят.
Что всех взбудоражило? Мое желание играть. Я три раза вызывался в Москву на пробы, стал эдаким претендентом номер один, не более. Сегодня приехал один оператор московский и сказал, что весь худсовет против меня.
Но не беда! Подождем новых ролей – они будут.
В Свердловске (театральный мир болтлив) все поздравляют меня. Глупое положение. Я не утвержден, а все уверены, что буду сниматься. Встряска была хорошая – измотал нервы и деньги, взбудоражил всех друзей, родных, знакомых, театр, а море не зажег.
Ну, не беда! Пиши.
Крепко обнимаю, целую.