Алексей Смирнов – Всемирный следопыт, 1930 № 03 (страница 4)

Но вечером его начало рвать, он побледнел и повалился на постель в страшном припадке озноба. Двое из трех туземцев, ходивших за лодками, также слегли. Отъезд отложили до рассвета.

Настала ночь. Месяц повис над черной водой. Картье лежал неподвижно, черный и худой, с револьвером в руке. Глаза его были закрыты, лицо приобрело строгое, чуждое выраженье.

В комнату вошел Дананг.

— Смерть, — сказал он, издали поглядев на больного. — Надо ехать.

— Куда же ночью ехать, Данонг? — сказал Лекок. — Можно утонуть, лодка нагружена до краев.

Данонг покачал головой и молча вышел. Лекок запер дверь, опустил на лицо москитную сетку и устроился в кресле.

На столе горела ночная лампа, окруженная тучей насекомых. По стенам сновали гекконы, — маленькие черные ящерицы, вышедшие на охоту за москитами. Лапки гекконов снабжены присосками, что дает им полную возможность бегать по потолку так же свободно, как по полу. Ящерицы издавали однообразный скрипучий писк, который сквозь дремоту показался фельдшеру звуком пилы. Лекок встрепенулся и поднял голову. Уж не подпиливает ли кто-нибудь связи? Два геккона свалились с потолка на стол и продолжали драться, не обращая внимания на человека.

Фельдшер стряхнул с себя сон и осторожно вышел на террасу. Он намеревался выкинуть две-три свиные туши и втиснуть в лодку кое-что из своих вещей. Оглушительно звучали голоса лягушек и сверчков, сливаясь в величественный и далекий концерт ночи — «тиб-тибау», как его называют малайцы. Вода поднялась. Челнок, привязанный к свае, касался бортами террасы. Но лодка исчезла.

Лекок окликнул Данонга — и не получил ответа. Помещение для слуг пустовало. Они уехали, захватив своих больных и всю поклажу.

— Картье! — крикнул Лекок. Но тот храпел и бормотал в бреду.

Лекок быстро взвесил положение. Прежде чем почувствовать страх одиночества, он ощутил волнующее и порочное сознание отсутствия свидетелей. С лампой в руке стоял он один среди черных вод, нето прислушиваясь, него соображая. Глаза его блестели как у волка, и он не замечал москитов, яростно жаливших лицо.

— Картье! — еще раз негромко окликнул он. Из-под подушки торчал угол портфеля.

Лекок поставил лампу на пол и с револьвером в руке медленно двинулся к постели. Он не смотрел в лицо спящего из опасения разбудить его. Руки его дрожали, глаза не отрывались от портфеля.

Вдруг храп прекратился.

— Лекок, — тихо сказал Картье, не открывая глаз, — караульте дверь. Я видел лицо Рикашты.

Лекок оглянулся, весь обливаясь горячим потом. Ему показалось, что заговорил труп. Между тем сборщик несомненно говорил в бреду. Он снова тяжело храпел и бормотал неясные слова.

Прошло минут пять, пока Лекок собрался с силами и вновь подошел к кровати. Прежде чем поднять револьвер, перевел дух и зажмурил глаза. Когда открыл их, Картье сидел на постели и целился в него.

В ужасе выронил револьвер и протянул вперед руки. Картье выстрелил. Лекок отскочил к стене.

— Опомнитесь! — крикнул он. — Я только хотел дать вам хинина.

Вторая пуля вонзилась в стену над головой фельдшера. Он согнулся пополам и с ревом выскочил на террасу. Вслед ему прогремело еще четыре выстрела. Картье выронил оружие и с бессмысленным хохотом опрокинулся на кровать. Сознание ни на минуту не возвращалось к нему.

Лекок прыгнул в челн, озаренный месяцем, захватил на лету свой чемодан и отчалил. Чумное дыхание воды охватило его ужасом, ему казалось, что он будет немедленно засосан болотом. Ветви потопленных деревьев скребли по дну. Лекок судорожно ударил веслом, вплыл в угольную тень соседнего дома и ударился о сваю.

Вдруг чья-то черная рука сдавила его горло. В лунном луче мелькнул клинок с золотыми китайскими письменами. Лекок вскрикнул — и это был его последний крик.

Картье очнулся лишь на третий день. Он высох, как скелет, его голова тряслась, тело горело. Как животное перед смертью, он на четвереньках пополз к воде.

Лагуна дышала гнилым зноем. Стояла страшная тишина, которая бывает перед ураганом.

От слабости Картье несколько раз припадал к полу. Дреки были влажны, дом покосился. В углах шевелились жабы. На перилах, под кровлей — всюду, где была тень, выросли большие вонючие грибы. Вода достигла уровня террасы и стояла неподвижно. Время от времени из глубины ее сонно подымались черные пузыри и лопались на поверхности.

Нагнувшись с помоста и припав ртом к воде, Картье долго и жадно пил. Потом он тупо уставился на вечернюю зарю, запекавшуюся кровью. Оттуда подымалась туча. В воздухе не было ни малейшего движения. Это вселяло безотчетный страх.

Над головой длинной вереницей пронеслись темные птицы с торчащими ушами. Это были келонги, летучие собаки, отправлявшиеся на ночную охоту. Но они сейчас же вернулись и, описав несколько тревожных бесшумных кругов над болотом, безмолвным привидением скрылись в лесу.

Засветил месяц, нахлынули бабочки. Они подымались снизу, от воды, черными фейерверками, беззвучными пышными взрывами, и рассыпались как вулканический пепел. Пыль от их крыльев наполнила воздух.

Картье ни о чем не думал. Он превратился в одну из бессловесных тварей Нуок-Дена. Глотнув еще раз воды и повинуясь инстинкту, он собрался ползти обратно в свое темное логовище, когда на реке появились джонки.

Они шли сверху по течению, распустив большие перепончатые паруса, торопясь уйти от грозы. На каждой было три мачты и три паруса. Передний висел прямо, оба задних распускались влево и вправо наподобие крыльев. На носу с обеих сторон было нарисовано два больших черных глаза, — чтобы обмануть водяных бесов и заставить их думать, что плывет дракон[3]).

Видение этой фантастической флотилии, двигавшейся в лунном дыму болотных туманов, пробудило в Картье смутные воспоминанья.

Он зашевелился, задрожал, шатаясь встал на ноги и начал торопливо одеваться. На голову надел белый шлем, под мышку взял портфель.

Джонки приближались бесшумно и величественно. Картье закричал, захрипел, замахал руками. Он пришел в страшное волнение. Это были здешние деревенские джонки, он отлично узнал их, сразу и ярко вспомнил все.

Джонки поровнялись с деревней, но не остановились. Ни одна из них не повернула к террасе, не замедлила движенья. Между тем они не могли не слышать крика Картье: каждое, даже тихо сказанное слово отчетливо отдавалось водой. Одна, за другой призрачными силуэтами, подобно гигантским летучим мышам, проплыли джонки мимо и скрылись за поворотом.

Картье умолк. Все звуки замерли, земля потонула в тишине. Вдруг стало темно, туча закрыла месяц. Картье нагнул голову и в страхе оглянулся.

Вся поверхность лагуны излучала фосфорический свет. Затопленные дома светились словно гигантские гнилушки. Плесень на полу и стенах струила тихое, сумеречное сияние. Картье прикоснулся к перилам, и его рука засветилась мраке.

— Это смерть, — подумал он. — Я в раю.

Он вошел в дом и упал в кресло. Глаза его ввалились черными ямами.

Миллионы бабочек, дрожа крыльями, в каком-то судорожном сне низко трепетали над водой. Издали надвигался грохот.

Первый же порыв ветра с подавляющей свирепостью захлопнул дверь. Дом вздрогнул и застонал. Комната потонула в фиолетовом огне молний.

Раскаты грома стали непрерывны. К ним вскоре прибавился другой звук, — отдаленный рев бегущей воды. Ураган согнул деревья и понес по воздуху ветви, крыши, плетни. Дождь хлынул не струями, а потоками воды, и земля стала похожа на морское дно, покрытое водорослями.

В комнату ворвались ручьи, ветром сорвало ставни. Пол накренился.

Сгнившие, — а может быть и подпиленные — сваи подались под напором воды, и дом, сорванный со своего основания, зачерпнув одним краем, понесся по течению, ударяясь о деревья, крутясь на водоворотах, гонимый ревущею бурей во мрак.

Ураган гремев всю ночь.

Утром тучи рассеялись, и поднялось солнце.

В Луан-Прабане, в тридцати километрах ниже затопленного селения, скопились сотни джонок и сампанов. Пришедшие накануне, перед грозой, стояли крайними. Они привезли контрабанду— темные тюки с оружием под корзинами зелени и фруктов.

Лодки были покрыты двускатными шалашами из цыновок. На корме, на маленьких очагах женщины варили рис, приправляя его «нюокнамом» — темным соусом из разложившейся рыбы с пряностями. Мужчины жевали бетель, оплевывая за борт красную слюну.

Всюду шла оживленная торговля. Драгоценнейшие плоды земли — маленькие нежные мангустаны, подаваемые в отелях заледенелыми, как сливочное мороженое; крупные колючие дурианы, пахнущие падалью, но обладающие тончайшим вкусом и высоко ценимые на Востоке; золотистые связки манго и дынеобразные папайи — все это пышными гроздьями наполняло корзины и продавалось за гроши. Речной базар был в самом разгаре, когда на реке появился дом, сорванный ночною бурей и медленно влекомый течением. Никто не обратил на него внимания, так как это было обыденным явлением.

— Эй, Ли-Тан, берегись! — крикнул Рикашта и поднялся с багром в руках.

Но было уже поздно. Дом ударился в крайнюю джонку. От толчка дверь распахнулась, и перед онемевшими людьми предстал сборщик Картье. Он покойно сидел в кресле в белом шлеме и с драгоценным портфелем на коленях.

— Капитан! — в ужасе вскрикнула Ли-Тан и судорожно швырнула на дно лодки свою корзину. Но несмотря на то, что в ней на этот раз была несомненная контрабанда, страшный чиновник не сказал ни слова, даже не пошевелил пальцем. Он был мертв.